cigar

Музыкально-поэтический вечер поэта Марины Хаген (Россия) и композитора Наоми Маки (Япония).

Музыкально-поэтический вечер поэта Марины Хаген (Россия) и композитора Наоми Маки (Япония).

8 декабря, 19.00
Галерея "Древо"
Малая Никитская 16
метро Баррикадная

Марина Хаген известна прежде всего как автор хайку и текстов в смежных с хайку жанрах (например, хайбун), хотя пробует себя и в более длинных и свободных от жанровых ограничений верлибрах. В хайку Хаген тонкое видение и понимание природы возникает во взгляде на эту природу внимательного и чуткого горожанина, что и обеспечивает им одновременно близость классической традиции жанра и актуальность для современной поэзии.
Публиковалась в антологии «Нестоличная литература», альманахе русских хайку «Тритон», журналах «Урал», «Крещатик» и др. Победитель Всероссийского конкурса хайку (1998). Книга "Тени отражений" вышла в 2001 г. в издательстве Геликон-плюс.

Наоми Маки - вокалист, пианист, композитор и художник. Наоми закончила консерваторию Токио. Первый альбом вышел в 1986 ("Time, Time after Time"). Впоследствии Наоми изучала Киюомото - традиционную японскую форму пения, используемую в театре кабуки. Работая в 2006-м с рок-музыкантом Дэвидом Кроссом (“King Crimson”) Наоми выпустила альбом Unbounded. В 2008-м вышел соло-альбом Наоми "Dear Beautiful Moment". С 2009 Наоми Маки живет в Москве со своим мужем, послом государства Катар и четырьмя детьми. Наоми гастролирует в Европе, Японии, Корее. Под влиянием как народной японской, корейской, итальянской и английской музыки, так и современной музыки, Наоми создала собственный уникальный стиль композиции и пения.

Игорь Алексеев. Пост скриптум...

Сегодня, 7 апреля 2008 года, утром
Игоря Алексеева не стало

Photobucket


Последний доктор


Последний доктор входит в наш подъезд,
Где виснут клочья вырванной проводки.
И, судя по медлительной походке,
Последний доктор не из наших мест.

К его услугам мыло и вода
Мрачна его презрительная мина.
Бесчувственный, он чище хлорамина.
Он холодней искусственного льда.

Он не попросит пищи и питья.
Он не оценит мзды в слепом конверте.
Он вынимает инструменты смерти.
Он прячет инструменты забытья.

Он нам приносит смуту и урон.
Он нам приносит бедность и потери.
Ему плевать на то, что наши двери
Не приспособлены для похорон.

И, уходя в мигающую тьму,
Сливаясь с испаряющимся ядом,
Он каждого из нас отметит взглядом,
Надежды не оставив никому.

_________________________

подборка стихов Игоря Алексеева - в Русской ШАРМАНКЕ

Таисия Ковригина. "Грусталь. Круги на воде".

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket



КРУГИ НА ВОДЕ



1.


Надо же, ты настоящий. И я могла бы целовать твой лоб и гладить твои брови... И трогать твои глаза цвета примятой травы, цвета вечернего моря...
Так вот ты какая. Моя. И я мог бы раздеть тебя и положить рядом, чтоб леденели равнины тела твоего, не обожжённые моим, а глаза смотрели венчально.
Но я тебе даже не улыбнусь.
Только я не позову тебя с собой.
И пройду мимо, распрямив спину.
И не оглянусь во след твоим каблучкам.
Только посмотрю в твои глаза цвета примятой травы, только спрошу тебя: Как одуванчики и мотыльки?
Только посмотрю в твои покорные глаза, узнаю в них нас и скажу: Да, как одуванчики и мотыльки...
Они прошли так близко друг от друга, что между ними едва ли бы уместилось городское дерево.
Они шли и шли в противоположные стороны, с каждым днём всё более отдаляясь от мгновения встречи.
Они жили долго и непростительно счастливо и умерли в один день в разных городах, странах, часовых поясах, вселенных...



* * *
Огибая губами изгибы,
слизняком соскользну
за границу сознания, либо
за белков белизну.

Будет сердце как маленький бубен
биться в медную грудь,
ты разумен разумен разумен,
но сегодня – забудь.

Выгибаясь дугой на порогах,
пригублю глубину
голубую, где блудного бога
я в тебе улыбну.

* * *
положи рога на полку
в коридоре сбрось копыта
из меня не будет толка
но со мною любопытно

ты мохнатый ты хвостатый
чем не чёрт? а не малюю
посмотри как губы рады
прыгнуть в ямку поцелуя

разбинтуй не брезгуй телом
мне уже совсем не страшно
кровь свернулась облетела
и давно ребёнок зажил

губы ухо шея плечи
грудь... смолчав, что сердце ниже
не жалею (время – лечит?)
будет утро - будет грыжа

колет голову заколка
больно больно больно прыток
ты ко мне уже вошёл как
входят в битое корыто

* * *
недвижный Волхов оловом вдали
и облака, и пыль под облаками
и ноги точно рыбицы в пыли ...
..............................

- приди под куст, любимая, тебе
нагрело солнце голову. - любимый,
природа даровала тебе разум
недюжиный: нам хватит на двоих

- иди ко мне, ты чудо (поцелуй.
и снова поцелуй. и снова, снова...)
- там рыбаки, недалеко... - разденься...
разденься, им не видно за травой

с тех пор сошло сто тысяч разных вод
а мы всё также прячемся от неба
которое подглядывает снизу
из капелек на вёслах рыбаков

* * *
Целую целующего – целиком
в комочек сердца и в горла ком
в коматозную голову в комолый лоб
в колыбель и даже в грядущий гроб
ну а после – каждая часть в чести
буду нежить буду тебя шерстить
чтобы помнил кожей, чтоб каждый атом
был расслабленным и чуть-чуть лохматым

* * *
какое счастье - забывать слова,
которые мешают целова...

_______________________________________


2.


...У моих вечеров усталые глаза и жадный маленький рот, навсегда виноватый. Однако, он знает, что только в складочках живота скапливается тепло, которое легко подарить воздушному животному, обитающему зимой между простынью и одеялом.

Сегодняшний вечер - как остров в море царствующего беспорядка, и я посвящаю его размышлению над тем, что молитва - это отсутствие мужчины, а поэзия - это его сон.

Волосы мои душисты и напоминают мне ванного паука, чьё тельце размером с апельсинную косточку. Он прятался от брызг за свою паутину, провисшую под тяжестью серебряных капель. Поражённая неожиданной хрупкостью его существования, я направила душ в другую сторону, но очень скоро забыла об этом, зажмурив против шампуня глаза.

Я должна сказать тебе - кто-то всегда появляется за моей спиной, когда я закрываю глаза. Чувствуя многое, знаю о нём только одно - он быстрей моего тела и медлительнее моей мысли, ибо она успевает обнаружить его присутствие.

Мои вечера всегда заканчиваются одинаково - я лежу в темноте, подстерегая сон. Но я дурной ловец: сон всегда захватывает меня врасплох, и уводит, как сверкающую чешуей рыбу, в медленную глубину...



мантра

Был парк от сумерек туманен
и мудр размытостью, когда
вдруг прервало его «oм мани...»
категорическое «да».

А после - ты, нетерпеливый,
и равнодушное извне
приникновение крапивы
к моей спине.

И понимая, что убога
печаль, когда другой в паху,
что завершённость – против бога,
я прошептала «...падме хум».

* * *
если в себя на себя смотрю
боже не ведаю что творю
боже я ведаю но творю
что же я говорю

что ж не к тебе о тебе молюсь
что ж я тебя не боюсь борюсь
что ж я по-своему верую
верно ли делаю

как ты со мною ни говори
всё я делю на твои на три
матушка слёзы свои утри
он у меня внутри

* * *
мы спим, когда закрыты жалюзи.
спина к спине - пираты.
пусть плещет солнцем улица, вблизи
мы спим, крылаты.

и нам не надо ничего, пока
мы спим - к стене я, ты - свисая
с постели, и касается рука
ковра и рая.

так спим, что это - лучшее в любви
но дети, дети...
умри, любимый! милая, умри
здесь, на рассвете.

* * *
Испив воды из твоего колодца
как о края звезды не уколоться?
И холодно, и чисто на снегу
как кровь цвести и остывать как сердце,
убыв в любви. о дайте мне одеться!
и никуда одеться не могу

* * *
А ты не понял? Мы прощались.
Сцепившись, словно два борца,
тела не ведали пощады
(лицо сбегало от лица).

Так перед смертью отдаются,
боясь невинными пропасть:
не создающая приюта,
опустошающая страсть.

Сухое утро послесмертья...
Но шторы держат взаперти
тот свет, который нас рассердит
и темноту разворотит.

Не открывай, уйду наощупь,
не провожаема никем -
зачем? Прощанье - только площадь,
где выставляют манекен.

кого не знала

не знаю, чем надежду заглушить
отслеживаю в снах и зодиаках
твой след, необходимый - как ушиб
об угол - выбегающей поплакать

ищу значенья в поданых другим
и мне не адресованых сигналах
как будто ты скрываешься под ним
кого люблю - под тем, кого не знала

жду писем с приказанием прощать
воображаясь мертвой, мщу (по-детски?)
а ты о важных думаешь вещах
и шлешь два раза в месяц смски

о том, как ты скучаешь, и о том,
как ты целуешь, и о том, как хочешь
увидеться (когда-нибудь. потом.
в гостинице. опять. три дня. две ночи)

______________________________________

Грусталь

...Достаточно один раз увидеть обнажённого мужчину, чтобы навсегда полюбить его беззащитность и стать хрустальным хранилищем этой его тайны.
Увидев и полюбив одного, можно быть счастьем всю жизнь. Главное - не увидеть обнажённым другого, иначе и его непременно полюбишь и обязательно - навсегда.
Поэтому я и убегала, как только кто-нибудь начинал раздеваться поблизости.
Но однажды я услышала нежный звон, который шёл из моей тишины. Это звенел о хрустальные края любимый стеклянный шарик.
Появился другой. И открылось, что только ему удастся заполнить звенящее пространство и создать тишину.
Поэтому, когда обо всём уже было сказано всё лишнее и он раздевался, я стояла бездвижно, а стопы мои прорастали корнями.
Он открыл мне тайну своей наготы.
Но я не увидела её, а увидела лишь то, что отличало вторую наготу от первой, и то, что в них повторялось.
Он как будто почувствовал это, сжался, и, лишь оказался шариком, зазвенел. Теперь они оба звенели, сталкиваясь друг с другом, врезаясь в хрустальные стены.
Так я стала хрустально звенящей женщиной...



две любви

* * *
Плодородную тайну под сердцем храня,
разрастаюсь бессовестью день ото дня
и невольно тесню домочадцев.
Вы любимы - вы оба - простите меня,
ни одна не готова скончаться.

Как посмею дарованым гибель предречь?
Ни одною из них не могу пренебречь.
Ни один не способен решиться.
И живу в череде изменяющих встреч,
и безумие - длится.

* * *
От тебя уходила с мясом
окровавленный, ты смеялся:
жизнь прижжёт меня, жизнь поджарит
но тебе-то самой - не жаль ли?

Мы же спаяны - кожа с кожей
мы же снeжены - сердце с сердцем
неужели мы тоже сможем
после родственности - в соседство?

От тебя уходила к другу,
от него к тебе возвращалась,
говорил, что живу по кругу,
что я солнце и ты прощаешь

Мы же спаяны - кожа с кожей
Мы же снежены - сердце с сердцем
мы в любви
мы в неволе божьей
и в смешном кулачке младенца


...Я бы любила тебя, но ты черезчур вместителен, и, глядя на свою маленькую любовь, затерявшуюся в тебе, меня переполняет нежность к ней и ненависть к твоим просторам. У меня нет любви, которую я могла бы тебе предложить.
В действительности у меня их много, этих любовей, и все они маленькие, бесконечно маленькие и потому - счастливые.
И я не знаю, нужна ли мне эта - очень большая, очень несчастная, очень одна...


____________________


(c) Таисия Ковригина
isat

Живой Журнал Таисии Ковригиной
cigar

Юрий Рудис. Из книги "Седьмая вода"

Юрий Рудис - человек-эпоха. Не только потому, что он сам пишет "я - памятник эпохи Брежнева, стою и лыка не вяжу." И не потому, что это один из создателей электронного журнала "Вечерний Гондольер", наследника Лито Житинского и клуба поэтов ЛИМБ, откуда в Сеть вышли и Караулов, и Элтанг, и Каневский, и Бойченко, и Паташинский, и Родионова, и Эфендиева, и Пименов, и Лабас, и многие другие. А потому, что эпоха смотрит его стихами на нас, когда мы их читаем. Как слепое чудовище из "Лабиринта Фавна", которое глаза хранило отдельно. Стихи Рудиса - это ее, эпохи, глаза.

___________________



* * *

В жизнь чужую, под осень, при ясной луне
Самозванец въезжает на белом коне,
Словно в город чужой, как по нотам,
Между пьянкой и переворотом,
Он свободен, спокоен - практически мертв,
И отпет, и последней гордынею горд,
Отражен в придорожном кювете,
И уже ни за что не в ответе.
И дрожит на ветру как осиновый лист,
На себя не похож и от прошлого чист.
Лишь кресты - пораженья трофеи -
На груди и веревка на шее,
Клочья черного знамени над головой.
И чужой стороне он, как водится, свой.
Он один здесь спокоен и ясен,
И на всякое дело согласен.
Он и швец, он и жнец, и последний подлец,
И на дудке игрец, и кругом молодец,
Не жилец, по народным приметам,
Но пока что не знает об этом.


* * *

И каждому скоту спасибо за науку,
что денег накопить, что нечего терять.
О, прапорщик, зачем вы пишите в гестбуку?
Не надо этих слов так часто повторять.
Из вашего поста пропала запятая,
сейчас вас мордой ткнут, вам будет нечем крыть.
На выгоревший плац слетает пыль златая,
младая жизнь кипит и надо меньше пить.
Сменился караул у гробового входа,
служебный пес уснул в казенном закутке.
Экран еще горит. И с призраком народа
свобода говорит на птичьем языке.
А вам оно зачем, чужую тешить скуку?
Еще одно на всех есть время до утра,
уснуть, как этот пес, но только сон не в руку -
синица в кулаке и суп из топора.
Придет и ваш черед домой идти с гулянки,
и встретив тень свою в рассветной полумгле,
сыграть себе на слух прощание славянки
на табельном, сто лет нечищеном стволе.


* * *

мы дожидаемся рассвета,
чтоб выползти из всех щелей
и каждый поворот сюжета
украсить гибелью своей,
и каждый камень на пороге,
и каждую дороги пядь.
Ведь тем, кого не любят боги,
придется долго умирать.
Им никому не пригодится
уменье среди бела дня
в последний час войны родиться
из деревянного коня.
Им вольной воли ровно столько
отмерят, щелкая бичом,
чтоб кроме возвращенья в стойло
не помышляли ни о чем.


* * *

Человек, управлявший Россией во сне,
Чего-то хотел от меня.
А мне было так хорошо на луне
На склоне осеннего дня
Смотреть через желтое пламя костра
На гладкие воды реки,
Которую будут чертить до утра
Невидимых рыб плавники.
По черному небу текли облака
Сквозь голые ветки берез,
И весь управитель не стоил плевка
В бесклассовом обществе звезд.
И я вспоминал золотую страну,
Отечество это свое,
В котором никто не хотел на луну,
А только лишь выл на нее.


Постмодернизм

Гаврилыч на меже работает повстанцем,
вкатило восемь га даурской конопли.
И девушка в слезах, разбавленных румянцем,
как лист перед травой, встает из-под земли.
- Гаврилыч, не спеши. Зачем ты дуешь в дудку?
У ней и звук не тот, и трещина в паху.
Лишь солнышко взойдет и обратятся в шутку
воскресшие тобой, подъявшие соху
на чернозем чужой, заборы и сараи.
Им рук не развести, им не собрать костей.
Гаврилыч, не спеши, пока земля сырая,
пока еще она бежит из-под ногтей.
И девушка поет, ломает кайф, ломает.
Гаврилыч знает сам, кому лежать в гробу.
Его душа горит, его лицо пылает,
и он трубит, трубит в проклятую трубу.


* * *

Пыль на кустах заиндевелая,
да неба серого лоскут.
Куда ты скачешь, лошадь белая?
Нас в этом городе не ждут.
В нем люди с праздничными лицами
не привечают чужаков
и убивают, как в милиции -
не оставляя синяков.


Подражание Паташинскому

Твой тощий сидор пухнет от метафор,
Но давят мед из покрасневших амфор,
Из горькой глины давят пыльный мед.
И должен быть забор, кривой по-русски,
Соседями хазары и этруски,
В стакане водка и на печке кот.
Еще – земля, богатая картошкой,
И лампочка, облепленная мошкой,
И девица, сошедшая с ума,
Ее молитва сбудется скорее,
И значит, поразит нас гонорея,
Но пощадят холера и чума.
А прочее андреевскому флагу,
А остальное турку и варягу,
Полнеба зачеркнув косым крестом,
Когда зальются свистом шлакоблоки
И тень твоя заплачет на востоке,
Оставленная в городе пустом.


Дезертир

Отступление, наступление,
То окопчик, то бугорок.
Я то выберусь, без сомнения.
Я то выживу, видит бог,
Хоть прикинул и он, наверное,
Что кольца уже не разжать.
Наше дело держать равнение
И массовку изображать,
азиатчину да неметчину.
У политиков свой язык.
Ставки сделаны, карты мечены,
Выбор, стало быть, невелик.
Спичкой чирк и вполнеба зарево,
И свобода как дважды два
Хоть из левого, хоть из правого
Появляется рукава.
Всем не хватит. Спокойно, граждане,
Вам сейчас назовут врага,
И достанется больше каждому
Плесневелого пирога
И вокруг головы свечения.
Я не знаю, кто съел мой хлеб,
Но оглох от этого пения,
И от этих знамен ослеп.
Скоро здесь людей не останется,
Лишь начальники, как стена.
Представление продолжается:
Теплый дождь! Свежий вождь! Весна!
Никому не вернуться с праздника,
Красным числам потерян счет.
Виртуозы кнута и пряника,
Я вам более не народ,
Не народ вам, не класс, не нация,
Нету общей у нас земли,
Только пристани, только станции,
А на станциях патрули.
Да проселки, где птица ловчая
в придорожных кустах поет.
От обочины до обочины
Мерзлый камень и битый лед.
От селения до селения
Палый лист и болотный мох.
Я то выживу, без сомнения.
Я то выберусь, видит бог.


* * *

Москва совершает вечерний намаз
каждым своим мостом.
И нету места для грешных нас
в эдеме ее простом.
Но если есть подходящий ад,
поверь, я его найду,
пока колеса судьбы визжат
на холостом ходу,
пока над землею висит вагон,
и не улеглась тоска,
из глаз твоих уносящая вон
меня, словно горсть песка.


* * *

Торопятся полки потешные
К последней славы рубежу.
Я - памятник эпохи Брежнева,
Стою и лыка не вяжу.
Мои дела земные кончены,
Теперь я больше ни при чем.
Столбом чугунным на обочине
С нечеловеческим лицом
Стою потомкам в назидание -
Загробной жизни образец,
Чтоб каждый испытал желание
Такой же заслужить конец.
Ведь, государством охраняемый,
Я здесь единственный такой.
А остальные на хрена ему,
Они и так все под рукой.
И потому с таким спокойствием,
И из такого далека
Гремят над обреченным воинством
Слова родного языка.
И словно в зале ожидания
Лежат вповалку города,
И облака над всею Данией
Плывут куда-то не туда.
И я стою, на ноль помноженный,
И подставляю ветру грудь,
Куда ваятель отмороженный
Не смог души моей вдохнуть.
А ей одной уже не вынести
В такой стране, в году таком,
Закона высшей справедливости,
Что правит этим бардаком.
И вот стою в венках и фантиках,
Июньским дождиком умыт,
Пока она в одних подштанниках
По полю снежному бежит.
Куда бежать? Война гражданская,
Далекий лес, напрасный труд.
Кавалеристы принца Датского,
однако, пленных не берут.
Ах, новое тысячелетие
Обидно встретить на бегу.
Беги, душа...В твое бессмертие
Я сам поверить не могу.

___________________




(с) Юрий Рудис
cigar

Евгений Сухарев. Младенцу

Евгений Сухарев.
1959, Харьков, Украина. Поэт, эссеист. Член Международного фонда им. Бориса Чичибабина. Лауреат конкурса РНЛС (2004). Автор четырех изданных книг стихотворений - "Дом ко дню" (Харьков, Крок, 1996), "Сага" (Харьков, Крок, 1998), "Седьмой трамвай" (Харьков, ТО Эксклюзив, 2002), “Комментарий” (Харьков, ТО Эксклюзив, 2005). Публикации в местной, украинской и российской периодике. Основные: «Дикое поле» (Харьков, КРОК, 2000) и «Освобожденный Улисс» (Москва, НЛО, 2004).

___________________





* * *

Смуглый найденыш, каштанчик—жучок
Приоткрывает холодный зрачок
В черной коробке кармана.
Он бы взлетел из ладони твоей
В ближнее небо стволов и ветвей,
В синюю высь без изъяна.

Он бы, конечно, расстался с тобой,
Крылья бы выправил под скорлупой,
Хрупкие после паденья.
Пусть бы забыл о карманном тепле,
След оставляя в воздушной смоле
Вмятинкой, ранкою, тенью.

Что же, скажи, ты шепнула ему,
Если он волен остаться в дому
Нашем, в предзимнем раздрае?
Тайну какую ты знаешь о нем,
Словно ребенок, играя с огнем
И обо всем забывая?


К Рождеству

Нет на белом свете такого Бога,
чтоб меня бы, грешного, ввел во Храм.
Был бы жив сегодня товарищ Коба,
подарил бы гаврику девять грамм,
поелику только один Антихрист
все поймет, угробит и воскресит,
и брожу меж вами я, Вечный Выкрест,
за душою пряча грошовый стыд.
Это все краснобайство мое, позерство,
это плевый рай, сладкозвучный ад.
Столько лет подряд мне бывало просто,
сколько раз сегодня я виноват.
То ли снег с дождем, то ли злой морозец,
глухо время тянется к Рождеству.
Если мой Антихрист меня не бросит,
я еще немножечко поживу.


Спросонок

Оживает ребенок
в жаркой дреме белья,
воспаряя спросонок
над волной забытья.

Воздух страха и хвори,
каменист и тяжел,
от недельной неволи,
как стена, отошел,

вместе с комнатной пылью
уплывая во тьму,
дав свободу — усилью,
проясненье — уму.

Сквозь февральский анамнез,
его беглый петит,
детский этот анапест,
как снежок, шелестит.


Эпитафия

Вот живет себе человек,
одинокий, как человек.

Никуда его не зовут,
не берут его никуда.
— Вот я тут..
— А зачем ты тут?
— Тут мой стол,
табурет,
еда.

— Ты зачем, человек, живешь,
ходишь мимо нас, человек?
— Чем же я вам так нехорош?
— Просто ты живешь, человек.
Просто ходишь ты мимо нас
или рядом в лифте стоишь.
Лишний свет берешь,
лишний газ,
по паркету скребешь, как мышь...

— Ну простите, я виноват,
столько зим прошло,
столько лет.
Никому я ни сват, ни брат.
Я живой еще или нет?
Просто я ходил мимо вас,
Долго-долго, видать, ходил,
никого от себя не спас
да конфоркой пустой чадил.

Позабудьте мой рост и вес,
не зовите меня никак.
Я на самом краю небес
усмиряю мышиный шаг.


Младенцу

Не ходи: там тебя убьют.
Не смотри туда.
Там песок раскален, как трут,
и горит вода.

Там торчат остриями вверх
камни да кусты.
И меж ними — собачий брех,
вой до хрипоты.

Там заброшенный стадион,
жестяная ржавь
добредут до конца времен
посуху и вплавь.

И земля там разделена
на дворы и рвы,
и затаптывает стена
стебельки травы.

За стеною той – еще три,
а над ними – жесть.
Дом такой, как наш — посмотри.
Даже люди есть.

Каждый взял себе по стене,
распахнул окно.
А во рву, на песчаном дне —
глухо и темно.

Там живут, кто найти не смог
ни стены, ни окна.
Им не нужен ни ты, ни Бог,
чтоб глядеть со дна

на лопух, лебеду, вьюнок,
на жестяной уют —
туда, где выживешь, мой сынок,
или тебя убьют.


Кино

Рот истерзав и платок носовой —
Чей это профиль парит над Москвой,
От бытовухи отпрянув?
Что за кино? Ах, не все ли равно?
Было недавно и было давно,
В пору нетрудных романов.

Трудный роман и нетрудный роман,
Синий билетик, шипучий стакан,
Место в ряду серединном.
Дяденька слева газетой шуршит,
Тетенька справа от страха дрожит
Перед экранным блондином.

Праздный сюжет по экрану ползет –
Тихая заводь, зеленый осот
Рядом, у станции Сокол.
Белое платье скользит по траве
Белой капустницей в синей Москве,
В звоне троллейбусных стекол.

Тетенька справа роняет слезу,
Дяденька ищет соринку в глазу,
Смяв на коленях газету.
Парус белеет в зеленой воде.
Тетенька, счастия нету нигде,
Даже в кино его нету!

Я вам серьезно сейчас говорю,
Глядя на млечную эту зарю:
Опыт, вы знаете… опыт.
Скоро уж двадцать, вы знаете, лет,
Выход вон там… только выхода нет,
Пусть это вас не коробит.

Вон из Москвы! Я сюда не ездок!
Век мой измерен, и час мой истек,
Путь мой туманен и спорен.
Сорок минут, чтоб успеть на вокзал.
Что ж ты тут делаешь, провинциал,
Чацкий, Онегин, Печорин?..


Югославское ретро

Рваный мрак югославского фильма,
Молоко светового ствола…
Костоломка, чадильня, давильня
Кипяченую кровь разлила.
Пахло кожей, резиной и потом,
И прыщавый непуганый галл
То ли клацал затвором (ну что там?),
То ли реденький воздух глотал.
На дорожной арийской резине
Забредая в чужие миры,
Черногорское мясо возили,
Чтоб кормить дармовые костры,
Словно махом единым из рая
Прямо в наспех сколоченный ад…
И терзается плоть, догорая,
И рессоры на кочках скрипят,
Человечье сливается пенье,
Хрипота и погибель его
С каждым деревом, с каждою тенью,
Словно это поет божество,
Не давая рвануться из зала
В ослепительный город дневной,
Где не знают, что времени мало
Меж войной и войной и войной.


Голем

Мы сидим с тобой за столом одним,
Голем, глиняный истукан,
И витает над нами табачный дым,
И разбитый блестит стакан.

Голова твоя – словно мокрый ком,
Тяжела, слепа, нежива,
И, давясь безмысленным языком,
Ты слюнные мычишь слова.

По крахмальной скатерти, с краснотой,
От моей до твоей беды,
Между этой мовой и речью той
Родовые ведут следы.

Что-то наш хозяин на яства скуп —
Спирт, табак и десяток мух.
И одно мычанье слетает с губ,
Выбирая одно из двух.

Мы сидим с тобой за одним столом,
Чада мякоти земляной,
И друг друга пробуем на излом,
И голодной плюем слюной.

И в глазах, мутнея, плывет кабак,
И блатная плывет попса,
И забыть ее не дают никак
На двоих одни небеса.


Блок

Кофейня, крепчайшее мокко,
Реки маслянистый лоскут…
Болотного, темного Блока
Скрипучие дрожки везут.

Так долго… так поздно… так рано,
Что, кажется, жизнь прожита.
Перчатки торчат из кармана
Измятою тенью куста.

Куда ж тебя, барин, отсюда
Сегодня опять занесет?
Вон ветер зудит, как зануда,
С чердачных срываясь высот…

Каких-нибудь семь или восемь
Годков у тебя впереди,
Чтоб эта запомнилась озимь
И льдистые эти дожди,

Чтоб канул ты, гордый заморыш,
Тропой торфяной через гать
Туда, где с бедой не поспоришь,
Российские смуты считать.


Кровь августа

Кровь августа в ладонь мою струится,
По оперенью птичьему скользя,
И мокрым комом падает, как птица
Тяжелая: ей легкой быть нельзя.

Живет она, все больше холодея,
Все медленней, все ближе к сентябрю.
Какая все же странная затея —
Земному доверять календарю.

Какая все же странная причуда —
Скользить, струиться, время коротать…
Живи себе, ты жив еще покуда,
И Бог с тобой, и Божья благодать.


Вестник

Брызжет ветер каштановой кроной,
Он до ветки последней продрог.
Назови же ему телефонный,
Шестизначный такой номерок.

Он тебе позвонит непременно,
Появляясь, как вестник, во мгле,
Где раскосая телеантенна
Чертит на небе, как на стекле.

Он до света слоняться устанет,
Пробираясь к тебе сквозь потоп.
Он вестями домашними занят.
Положи ему руку на лоб.

Он иссякнет, утихнет, уймется,
Он уснет незаметно, тайком.
И струится его позолотца
По руке невесомым вьюнком.


Ожог

Я забыл ожог упругий
Желтой солнечной воды,
Где меня держали руки
Невсамделишной беды,

Где колодца вал скрипучий
За ведерком поспевал,
Где гремел июльской тучей
Ливня кровельный металл,

Где поляна пустовала,
Рос орех, терновник цвел,
Где оса вонзала жало
В звонкий яблочный обол,

Только помню, тонко, тонко
Покатился кругляшок —
Тропка, трещинка, воронка,
Больше нет меня, дружок…


Пятачок
Знал бы прикуп — жил бы в Сочи.
(Поговорка)

Пятачок — в золотую волну.
Не тревожьтесь, я к вам загляну
Через годик, в излете сезона.
На открытой веранде в пивной
Инвалид на гармошке губной
Нам вальсок просипит полусонно.

По-испански он с нами — никак.
Но при этом для пляжных зевак
В преферансе он непререкаем.
И акцент южноморский его,
Шутовство, плутовство, колдовство —
Все вживую. «А ну, не зеваем! —

Говорит. — А не то прогорим!
Мы не гуси, а Сочи — не Рим,
Мы уже прогорели в Мадриде…»
Он мальчишкой был вывезен к нам,
Чтобы, выжив, по русским словам
Прочитать о забытой корриде…

Скоро-наскоро перекусив
Порционно, плюс пиво в разлив,
Плюс на сдачу — прогорклая «Прима»,
Мы, как варвары, в жаркой толпе
Побредем по змеистой тропе
Поглазеть на развалины Рима.

По утрам там торчит отставной
Гладиатор с мартышкой срамной,
Истекая гранатовой кровью,
Чтоб оставить на фото цветном
Тех двоих в поцелуе одном
И на фоне: «Из Сочи — с любовью».


Крещенский псалом

— Не исчезай, — говорит человек человеку,
— Не умирай, — говорит человек человеку,
В дым роговицу слезя.
Долгая тянется ночь по крещенскому снегу.
Не умереть, не исчезнуть — нельзя.

Будем в кромешной сидеть темноте, как в осаде.
Нет электричества, чайник сипит Христа ради,
Все как всегда, стеарин остывает свечной,
И батареи, друг друга горбатей,
Газовой дышат войной.

Войны никак не кончаются. — Не исчезай же! —
Ночь продолжается, тянется дальше и дальше,
Будто бы век напролет.
Голос, не ведавший лжи или фальши,
В небе поет.

Кутайся, кутайся, выживи и не исчезни!
Войны изведай, смертельные, злые болезни,
Но для меня ты оставь
Тело и голос, и хриплые женские песни
Под отопленья чугунную ржавь.


Серое с белым

Так и живем, несмотря на бедлам,
В городе, стертом до серого с белым,
Сиднем сидим, стережем этот хлам,
Словно пожизненным заняты делом,
Все меж корзинок, картонок, картин,
Меж собачонок, и кошек, и мышек —
С городом целым один на один —
Скажете, норма? Скорее, излишек.
Моль собирая в пучок пылевой,
Воду сырую хлеща из-под крана,
Желтую лампочку над головой
Видим, как солнце, всходящее рано.
Каждое утро в шкафу платяном
Вещи носильные перебирая,
Думаем: нас не вот этим рядном
Скопом накроют у самого края?
Неба клочок за окном ли чадит,
Или с чего нас мутит и мутит,
Как с полстакана — юнцов желторотых?
…Серого дождичка стертый петит,
Жизни остаток с дробленьем до сотых...

___________________




(с) Евгений Сухарев
cigar

Ника Батхен. Монеты под снегом

Перед вами подборка одного из самых живых и бесшабашных поэтов 21-го века(!) - Ники Батхен. В ней мне чудятся юннаморицевский драйв, булгаковская маскарадная инфернальность, пастернаковский хаос, что еще? да много всего совершенно замечательного. Лучше Слепухина я о Батхен все равно не напишу, так что читайте стихи.
___________________





Баллада о собачьих бегах

Ночь прячет все звезды в карманы пальто.
Сегодня не время садиться в авто
И мчаться в огни ресторана…
Они просыпаются рано —
Сто гончих, что ловят бродяг и бомжей,
Хозяев подъездов и серых мышей,
Съедают от молний до пальцев
Трамвайных худых опоздальцев.
И если промчится, сверкая, авто
По улице черной и вычурной, то
Хвостами в полете свистая,
По следу отправится стая.
Водитель, водитель, смотри в зеркала.
Ты видишь, ты видишь, как туча легла.
Собаки несутся волною,
Асфальт орошая слюною.
Пустые проспекты, сухие огни.
Кто выглянет в окна, господь сохрани?
В квартирах лежат человеки,
Зажмурив трусливые веки.
Водитель, водитель, кидайся с моста!
Летучая смерть весела и проста.
Уж лучше объятия льдины,
Чем пасть петербургской скотины.
Колеса скрипят в семиснежной пыли.
Скорее, скорее, мосты развели.
А в воздухе копоть и псина,
И плачущий запах бензина.
Прощай же, обитель дворцов и лачуг,
Газует водитель и с воплем «лечу»
Пчелой неуклюже свинцовой
Парит в небесах за Дворцовой.
Прощай же, мы встретимся в Летнем саду!
А злые собаки на мутном на льду
Скулят в безответную крышу
И лапы холодные лижут.
Прощайте и вы, укрощенье очей,
До новых дурных високосных ночей
В тени продуктовых палаток,
Где выпил по сто и порядок.
Мои амулеты, мои покрова,
Входные билеты на лето — Москва.
И в книжном прокуренном прахе
Лежат петербургские страхи.
Игрой поцелуев, пиров и ключей
Гремят фейерверки столичных ночей.

…Мы спим только днем, не желая
Впотьмах просыпаться от лая…


Точка ноль

В пробуждении во сне ли
Мне приданое дано —
Гимназической шинели
Позапрошлое сукно.

Бормотание шарманки,
Запах ладана и слез.
Гробовщик наладил санки
И меня из дома свез.

Шубы мокрые висели,
У ворот дремали львы,
Черный с белым рядом сели
У кудрявой головы.

В небеса церковным хором
Проводили, но опять
Я вернулся с первым скорым
На платформе постоять.

Постоять, повеселиться
В окружении людей.
Так фарфоровые лица
Примеряет лицедей.

Так меняет очертанья
Быстротечная вода.
Расстоянье до свиданья
Не тогда и не туда.

Путь — пустыня. В самом деле —
Где колодец, где бадья…
Плачет мальчик в колыбели.
Может это буду я?


Баллада Эллады

Одиссей в Одессе провел неделю -
Семь кругов платанов, притонов, трюмов.
Рыбаки и шлюхи, дивясь, глядели
Как он ел руками, не пил из рюмок,
Золотой катал по столу угрюмо,
На цветастых женщин свистел с прищура,
И любая Розочка или Фрума
Понимала враз, что халда и дура.
Рыбаки хотели затеять бучу,
Но Язон Везунчик сказал ребятам:
«Он бросает ножик, как буря – тучу.
В этой драке лучше остаться рядом».
Одиссей допил свой кагор и вышел.
Мостовая кладка скребла мозоли.
Вслед за ним тянулся до самой крыши
Резкий запах весел, овец и соли.
…Не по-детски Одесса мутила воду.
Он базарил с псами вокруг Привоза,
Обошел сто лавок шитья «под моду»
И казались рыжи любые косы,
Остальное – серое, неживое.
Как твердил напев скрипача Арона:
«Уходить грешно, возвращаться – вдвое».
По пути из Трои – ни пня ни трона.
Одиссей дремал на клопастых нарах,
Покупал на ужин печенку с хреном,
Заводил друзей на блатных бульварах,
Отдыхал и лень отдавала тленом.
...«Пенелопа Малкес, белье и пряжа».
Завитушки слов, а внутри витрины
Покрывало: море, кусочек пляжа,
Козопас и пес, за спиной руины,
А по краю ткани волнами Понта
Синий шелк на белом ведет узорик.
И хозяйка, лоб промокнув от пота,
Улыбнулась – возраст. Уже за сорок.
У прилавка тяжко, а как иначе?
Сын-студент. В столице. На пятом курсе.
Хорошо б купить уголок для дачи:
Молоко, крыжовник, коза и гуси.
...До утра рыдала на вдовьей койке,
Осыпались слезы с увядшей кожи.
Кабы волос рыжий да говор – койне,
Как бы были с мужем они похожи!
Будто мало греков маслиновзорых
Проходило мимо закрытых окон...
Одиссей очнулся на куче сора
Лишь луна блестела циклопьим оком,
Да хрустели стыдно кусты сирени,
Да шумели волны о дальних странах...
Сорок зим домой, разгоняя тени,
Провожая в отпуск друзей незваных,
Памяти пути, покорясь, как птица,
Кочевые тропы по небу торя,
Чтоб однажды выпало возвратиться
В россыпь островов у родного моря.
Асфодель асфальта, усталость, стылость,
Узкоплечий гонор оконных впадин,
И вода на сохлых ресницах – милость
Дождевых невидимых виноградин.
И глядишь, как чайка, с пролета в реку,
Понимая ясно – не примут волны.
И зачем такая Итака греку?
Как ты был никто, так и прибыл вольный.
Чужаки обжили живьем жилище,
У былой любви телеса старухи.
Про погост Улисса расскажет нищий,
Молодым вином освежая слухи.
Рыжина проступит в белесых прядях —
Город, как жена, не простил измены.
Остается плюнуть и плыть, не глядя,
За края обкатанной Ойкумены.
…Завтра день светлее и небо выше,
Завтра корка хлеба прочней и горче.
Обходя сюжеты гомерьей вирши,
Парус над волной направляет кормчий.
И не знаю – будет ему удача,
Или сгинет в черных очах пучины.
Поперек судьбы и никак иначе
Выбирают имя и путь мужчины.


Авемария

«…Во-первых они были вместе, второе
И важное было, что их было трое…»
И. Бродский


Родила легко, у холма, на глазах луны.
Муж помог и принял, даром, что не пастух.
Улеглась на сене, подобно скотам земным
И кормила. Клевала носом под хруст и стук.

До заката мужчины строили шалаши,
Распевали гортанно во славу исхода из.
Ей казался младенец, припрятанный в камыши
И за ради плача оставленный парадиз

Понимаешь, Боже, рай — он когда болит,
А потом проходит и делается легко.
Ели сено волы и мулы. Ручьем текли,
Уходили в землю крови и молоко.

...Пахло теплой глиной. Ласкал чело
Лоскуток хамсина. Была среда.
Все огни закончились, но звезда
В облаках над крышей вилась пчелой…

Постучались трое, что за ночь прошли песок,
Отворили дверцу, благо, не заперта.
Увидали сына и женщину и сосок,
Что улиткой сонной выскользнул изо рта.


Опоздать к Рождеству

Чем потешиться, ночь? Расписным куличом
В белоснежной январской глазури.
По пустым переулкам бродить ни о чем,
Наблюдать, как шановный мазурик
Потащил виртуозно пустой кошелек
У пьянчуги, счастливого в доску,
Как законченный год вышел тенью и лег
У столба по фонарному воску.
Этот свет, что любого состарит на век,
Одиночество первой морщины.
Потаенную грусть увядающих век
По достоинству ценят мужчины.
Электричество. Связь. Необъятный поток.
Мыслеформы двоичной системы.
Мандарины попарно ложатся в лоток,
Ночь молчит. Двери прячутся в стены.
Не укрыться в подъезде от взглядов витрин,
Не спастись от свистка постового.
Перекрыты все трассы, ведущие в Рим, —
Вдруг да выпустят бога — живого.
За душой ни души. Мостовые Москвы
Кроет ветер безбожно и люто.
...По Арбату устало плетутся волхвы
И в снегу утопают верблюды.


Пасторалька

Элизабет Бахман стирала кальсоны
В сиреневой речке по имени О,
Ворочалась речка сварливо и сонно,
Мычала овечка, а так ничего.

Шел важный сеньор по окраине луга,
Шел важный сеньор на кого-то войной.
— Элизабет Бахман, полюбим друг друга!
Элизабет Бахман, поедем со мной!

Она отвечала, зардевшись, как роза,
От выпуклой попы до самых ушей:
— Кто в милые грядки подсыплет навоза?
Кто будет лелеять овечку и вшей?

Проехал солдат на брюхатой кобыле,
Под солнцем сверкает доспех вороной.
— Элизабет Бахман, где раньше мы были?
Элизабет Бахман, поедем со мной.

Она отвечала: — Ах, жалко мне что ли —
Не век же девицей торчать на лугу!
Тебя бы, красавчик, я съела без соли,
Но порох и пули терпеть не могу.

Подкрался цыган, ущипнул ее сзади
И бросился в ноги с усмешкой шальной:
— Ты будешь ходить в семицветном наряде,
Элизабет Бахман, поедем со мной!

Гордячка ему отвечать не хотела.
Вспылил кавалер, закусив удила.
Бачок для белья на цыгана надела,
Вальком для белья с луга вон прогнала.

Элизабет Бахман — ни кожи ни рожи,
Но все же выходит на дождик и зной
К реке одиноко — вдруг скажет прохожий:
— Элизабет Бахман, поедем со мной!


Баллада о будет

А зима будет долгой, приятель.
Посреди белокаменных льдин
И бетонных боков предприятий
Ты уснешь совершенно один.
Будет тачка по стекла в сугробе
И собака по сердце в снегу.
Леди Норд холода поторопит
И умчится, смеясь на бегу,
По волнам зарассветного смога
На далекий немыслимый юг.
Ходатаи бульваров не смогут
Спрятать снег от ботинок и брюк.
Будет белое таять на шубах,
Обшлагах, отворотах, полях.
Будут стекла седыми от шума.
Будут куры в рогожных кулях.
Письма с юга доставит на запад
Вестовой в серой шапке с гербом.
Будет свечный и пряничный запах
И весна в узелке голубом
Под подушкой дитя. Но вначале
Разорвав на груди айлавью,
Пробивая засовы плечами,
Ты войдешь на собрание вьюг,
Разглядишь сквозь оконную призму
Их сухие слепые тела
И поймешь, что отныне и присно
На земле не осталось тепла.
Вот тогда без идей и петиций
На ступенях от Эр в январе
Мы сгорим, как почетные птицы,
Словно газ в голубом фонаре.
Будет шарик качаться от ветра.
Будет мальчик бежать за лисой.
И опять не заметив ответа,
Кто-ни-будь повернет колесо.


* * *
А. Жестову

Вот один и одна — не един ли хрен,
Если в сумме два сапога,
Если грех — то плен, если влет — то лень,
Вышел в поле — и там пурга.

В городах дают по звезде на лоб,
Хорошо не фонарь под глаз.
Краше — только в гроб. Каждый пятый — жлоб,
Каждый сотый горит на раз.

Был один, как гвоздь, да у двери гость.
Скинул крест — хоть штаны надень!
Из постели в пост, по пути погост,
А в руках — по синице в день.

Посмотри вокруг — где твой дом, дружок —
Впору год посчитать за шаг.
Кто упал в прыжок, кто звезду зажег,
Кто без боя сложил очаг.

Вот принцесса спит, только в сказке ложь —
По душе подошла тюрьма.
Поцелуй — не грош, не любил — не трожь,
А полюбишь — придет сама.

Одному не в лад и вдвоем невмочь.
Будет все, но не как хотел —
Вместо утра — ночь, вместо сына — дочь,
Дальше — вилами по воде…


Февралиды

…Никуда не укрыться от снежной слюды.
По февральски назойливо, блестко
Начинаются ночи. И контур звезды
Процарапан в небесной известке.
Из вестей — ни письма. И о чем говорить —
Даже тени вещей исхудали.
От поста пустовать. Разве щей наварить?..
Быль — блины, золотые медали.
Свежий воздух пьянит, как глоток молока.
С полусонных и темных окраин
По февральски легко подступает тоска.
Каждый сам нераскаянный Каин,
Одинокий Адам в персональном аду,
Пан Тантал в чечевичной похлебке.
Виноватые водят грехи в поводу,
Ожидая божественной трепки.
Под холодной рукой ни рубля, ни руля,
Оробев поделиться ночлегом,
Мы утонем в бездонных глазах февраля
И уснем, как монеты под снегом…
Ярким утром от света заломит виски,
Зачернеют проспекты и парки,
И кусочки вяленой февральской тоски
Запасут по кладовкам кухарки.
Разбежится играть до весны ребятня
И на дальней из мокрых дорожек
В клочьях снега случайно найдут от меня
Бедный, медный, разменянный грошик.


Баллада на счастье
Тикки Шельен

Фрисосоя Херблюм и Кондратий Катетер
Поженились вчера в ресторане "Дельфин"
Их свидетели были старуха и сеттер,
А венчал молодых одноногий раввин.
За счастливый союз гости били бокалы,
За счастливый развод самовары вина
Выпивали, пока Фрисосоя икала,
А смущенный Кондратий жевал каплуна.
Ждал их брачный чердак над каморкой портного
И насущный сухарь, неподзубный коню.
Местечковый амур - им не нужно иного,
Чем на плоскость доски расстелить простыню.
И от счастья они полетели наверно
В сладкий миг, над холмами горбов бытия,
Над костяшками крыш, над гостиницей скверной,
Над чугунной решеткой шального литья.
Если жаждет рука пулеметной гашетки,
По проспектам и паркам ты бродишь, угрюм -
Погляди, как на облачной белой кушетке
Обнимает супруг Фрисосою Херблюм.

___________________




(с) Ника Батхен

Глеб Михалев. "До востребования..."

Эта подборка была номинирована на конкурс имени Николая Гумилева 2006 года

Photobucket - Video and Image Hosting

Казанским литературным объединением имени М.Зарецкого
и дошла до шорт-листа.


___________________________________


Живой Журнал Глеба Михалева






  • ...и холодно и хочется халвы и девушку в малиновом берете и в темноте бредут к тебе волхвы - Ремантадин, Феназепам и третий и в городе гуляют братья Грипп и прочее подобное иродство творится и зелёная горит во лбу звезда вьетнамская и жжётся...



  • вот у меня сегодня – конфеты
    пряники да чаёк
    а небо - ложится на минареты
    словно на гвозди - йог
    это кто уж к чему привык - к дороге
    к сумеркам, к леденцу за щекой...

    а у неба по пузу - ходят боги
    типа - массаж такой



  • так жить - отточия оттачивая
    и даже не понять когда
    вдруг приплывет твоя трехмачтовая
    под чёрным парусом беда
    и поплывет твоя мелодия
    над чьим-то дружеским плечом
    уродливая и юродивая
    но - не жалея ни о чём



  • ...и вот когда уже ходишь никого не любя, да и сам, собссно, никому не нужен, пространство понемногу перетекает в тебя и внутри становится более, чем снаружи.
    более света и тьмы, пива и консервированных сардин, и отпрысков рода человеческого со всеми его коленами...
    да умираешь-то вовсе не от того, что совсем один
    а просто сам превращаешься во вселенную



  • когда друзей - по пальцам на одной
    зато тревог - куда ни посмотри
    писать стихи - становится войной
    одна строка считается за три

    всё грезится прелестный завиток
    беспечный ангел в травке луговой
    но в результате - короток итог
    и горек словно дым пороховой



  • слегка усопший и полупустой
    укатанный обыденным маршрутом
    очнёшься вдруг - а рядом - дух
    Святой
    без шуток.
    и он молчит
    и ты дурак молчишь
    а ведь спросить про многое хотелось...
    но нет тебя

    а то, что "пазик" мчит -
    лишь тело



  • всё равно не перестанешь.
    даже зная, что потом - как письмо в почтовый ящик канешь. будешь жадным ртом лопотать свои словечки, йамбы бедные свои - перед свечкой, перед печкой, перед членами семьи - им то пофиг... мелкий почерк, неумелое шитьё - если кто потом захочет вжиться в это житиё, в это, крестиками, чтоб их, то откликнутся тебе голоса твоих почтовых голубого голубей...
    но пока - сентябрь ярок, одиноко и легко, хочется картошки, шкварок и вина, и шашлыков. но пока - течёт куда-то неумелая твоя до конца, до адресата, до востребования...



  • когда уже под небом серым
    я окажусь не ко двору
    я заболею эсэсэсэром
    и от него потом помру

    не то чтоб месть или расплата
    но просто в памяти всплывёт
    что он родил меня когда-то
    и только он меня убьёт



  • Там, за окном - Борис и Глеб
    и улица дождём умыта.
    А здесь, на кухне - рис и хлеб
    и прочие приметы быта.

    И если форточку открыть
    ворвется в комнаты цветущий
    прохладный май. И может быть
    проветрит этот дом, где - тучи

    где чёрен чай и чёрен хлеб
    а белый рис и белый сахар
    ещё теряются во мгле
    наполненной полночным страхом...



  • Читаю Рейна. И смотрю на дождь.
    Хотя наверно так - мы смотрим. Двое.
    И дождь идёт. И где-то ты идёшь.
    И холодно. И зябко вам обоим.
    У нас тут с Рейном тишь да благодать.
    Зелёный чай да бежевая лампа.
    А там у вас - лица не увидать.
    Как дня в ночи. И дождь стучит по лавкам.
    И тонкое оконное стекло
    дрожит меж нами как в ознобе, просто
    не понимая что произошло
    но чувствуя нежданное сиротство...

    ______________________________


    Живой Журнал Глеба Михалева

    © Глеб Михалев
    glorien
  • Владимир Таблер. "Произносимое молчком..."

    Эта подборка была номинирована сетевым литературным сообществом litkonkurs_ru на конкурс имени Николая Гумилева 2006 года

    Photobucket - Video and Image Hosting

    и дошла до лонг-листа.



    ___________________________________



     Живой Журнал Владимира Таблера



  • Когда того потребовали даты...

    Когда того потребовали даты,
    был осенью захвачен городок.
    И дерева, как пьяные солдаты,
    Шумели и качались у дорог.

    По городку, оставленному летом,
    Я взад-вперед слонялся не спеша.
    В моей душе, как и в местечке этом,
    стояло ощущенье грабежа.

    Здесь был костел, шедевр архитектуры
    какого-то столетья , и еще
    развалины льняной мануфактуры
    светили тускло красным кирпичом.

    Был парк - остаток панского маёнтка...
    Как хорошо здесь было бы вдвоем...
    И девочка с глазами жеребенка
    Кидала листья в темный водоем..

    А вырастет она и будет письма
    бросать в молчанья черные пруды.
    И будет умолять кого-то - снись мне!
    И что-то создавать из пустоты.

    А сторож спички шарил по карманам,
    Чтоб листья жечь, чтоб погрузилось в дым,
    как в зелье, запрещенное кораном,
    все, от чего становишься седым.

    И я просил кого-то в небе - рAтуй!
    Но этот кто-то мне не отвечал.
    Он по небу, заведуя парадом ,
    куда-то журавлей перемещал.

    Я сам себе судом был бесполезным,
    но что-то все ж доказывал судье.
    И говорил со сторожем нетрезвым
    о женщинах, политике, судьбе.

    В беседке мы общались с ним, на фоне
    разора, поражения, утрат.
    Глаголов, сослагательных по форме,
    кружился между нами листопад.

    И мы -таки освоили пол-литру,
    закусывая салом и лучком,
    и подмешали в осени палитру
    тоску, произносимую молчком.


  • Бессонница. Бессмысленность...

    Бессонница. Бессмысленность. Бронхит.
    Все кошки серы. А все звуки сиры.
    В тюль занавески лунный гол забит.
    А с центра поля начинать нет силы...
    Давай тогда ударом от ворот
    (а судьи где? И кто они такие?)
    Перед тобою в клеточку блокнот -
    узилище для знаков ностальгии...
    И хищный паркер -клювик золотой
    пошел пихать крамолу по ячейкам -
    слова о том, что прожито тобой,
    как будто о чужом или ничейном...

    ...И стало быть, футбол на пустыре.
    Сурепку мнут мосластые эфебы.
    А если говорить о вратаре,
    то он глядит в клубящееся небо,
    где серебристой молью - самолет.
    Голкипер переводит взгляд свой долу.
    Каемкой поля девочка идет,
    несет в руке включенную спидолу.
    И он закрыл глаза, и он ослеп.
    Битлы в спидоле средневолновые
    кого-то умоляют, чтобы хелп...
    И пахнут медом травы полевые.
    Ему кричат, ругают - идиот!
    Мяч за чертой добра и зла. И Бог с ним!
    Она идет! Ах, как она идет,
    ломая жизнь растеньям медоносным.
    На фоне посеревших облаков
    и пустозвонной грубости пацаньей...
    И платьице из крыльев мотыльков
    и чистых неизведанных мерцаний...
    В других мирах - бессонница, луна,
    тяжелое бронхитное сопенье...
    А там вода во облацех темна.
    А девочка светла и незабвенна...


  • Постарел твой, мама, пострел...

    Постарел твой, мама, пострел.
    Мир вокруг него посерел.
    А блестел-то, мама, пестрел.
    А летел ведь стрепет, летел...

    Трепет был и свежесть была.
    Высота была, купола.
    И цвела ведь вишня, бела...
    А теперь-то лишь лебеда...

    Я теперь-то, мама, обрюзг,
    как головопузый моллюск.
    Аки неразумный полип,
    к потонувшей барже прилип...

    А вокруг мезга да лузга,
    лезут тузики в тузы, мелюзга...
    Может, и гордыня во мне,
    но неверно что-то вовне.

    Покрестился... Тушу свою
    на четыре места солю -
    а щепоткой-то в три перста,
    да щепотка, мама, пуста.

    Мне бы горло рвать в тропаре,
    а я ус мочу в стопаре...
    Ты прости меня за скулёж.

    Я пойду уж...
    Кладбище...
    Дождь...


  • Была предутренняя тишь...

    Была предутренняя тишь.
    И были озеро, и берег.
    Ночь утекала в скрытый ерик,
    что в камышах не различишь.

    А тишина жила во всем -
    в росе на нитке паутины,
    в покое рясковой патины,
    в звезде в обнимку с пузырем,

    во тьме прибрежного леска,
    начавшей осторожно таять,
    в воде, кругами длящей память
    от прикасания весла.

    И был я в ялике своем,
    как в чашечке весов аптечных.
    Как будто взвешивала вечность,
    что я такое и почем.

    Потом - нырял на самый ил,
    тянул, как шелк, руками воду,
    всплывал куда-то к небосводу
    в круг угасающих светил...

    В клубы туманного сырца
    все дальше уплывала лодка...
    Все было неизменно, только
    в той лодке не было гребца...


  • Будто все окончено...

    Будто все окончено.
    И начаться нечему...
    Кружит птица ловчая...
    Плачет птица певчая...

    Растворили грешника
    лес и берег Немана.
    На листок орешника
    мое сердце меняно.

    Кровь теперь створожена
    в барбарис, рябину ли.
    Празднуй, заполошное
    племя воробьиное.

    И уже беспаспортный,
    и никем не узнанный,
    и умею запросто,
    быть и сном, и музыкой.

    Над своими милыми,
    над прощеным ворогом
    бить умею крыльями,
    плыть умею облаком.

    А душа проточная,
    от тумана млечная...
    Плачет птица ловчая...
    Замолчала - певчая...


  • А под мокрою радугой...

    ...А под мокрою радугой -
    дол зеленый смарагдовый,
    Здесь все просто, легко и в лад.
    И сам воздух зеленоват.

    А лошадка под ивою
    с ивой спутана гривою.
    Глянешь в небо высокое -
    солнца около - соколы.

    А в траве- то кузнечики
    точат сабельки-мечики.
    Чуть дрожит от дневной жары
    воздух в искорках мошкары.

    Тьму грунтовую проколов,
    бьют там тысячи родников.
    В небо вырасти норовя,
    рвет себя из земли трава.

    Не скорбей и не слез юдоль -
    только воля и вширь, и вдоль.
    Никаких нет вериг, тенёт -
    жизнь как в чистой воде плывет...

    Если надолго пропаду
    в темноте, суете, бреду,
    бросит дух ли от божьих губ
    за сатурновый хула-хуп -

    все равно отыщу я мост,
    чтоб вернуться сюда со звезд,
    от харибд и от сцилл уйду,
    улизну из котла в аду.

    Коль не в нынешней жизни - пусть...
    доползу, дорасту, вернусь...


  • Концерт для гобоя и струнных A.Марчелло.Адажио

    Пел гобой, со мной говорил
    не сулил былому правИл.
    Память, будто рыбку, вываживал
    на прозрачной леске адажио.

    Не судил, как cонный зоил,
    возносил и синью поил -
    высоко - и возможно выше ли?-
    чтоб печаль - клином клин- да вышибить.

    Как, Марчелло, вызнать ты мог
    про мирок мой - ворох морок?
    И пришел, не побрезгав логовом,
    со своим торжеством барокковым.

    Поднимал меня за собой
    в голубое небо гобой.
    Где-то там было Богу богово.
    А мне - облако белобокое.

    Увлекал туда без труда,
    где была мокрее вода,
    где всемирное тяготение
    тяготило намного менее...

    Где все можно было суметь,
    где судьба еще не комедь ...
    Где та девочка с нотной папкою,
    а грусть пО сердцу - потной лапкою...

    Поднимал меня за собой
    в голубое небо гобой...


  • Спас

    милая кто мы где мы
    в дыме воде эдеме
    в демоновы ль пределы
    перелетели мы
    это волна лимана
    это во льне поляна
    тема из телемана
    топкая пыль луны

    явор я твой омела
    якорь твой каравелла
    если бы и хотела
    не убежишь держу
    ежели и изрежусь
    глупой душой о нежность
    радостна принадлежность
    сладостному ножу

    вместе с тобой летаю
    выше всех алатау
    к альфам и вегам тау
    астровым берегам
    словом привязан самым
    шепотом прикасаньем
    сказанным несказАнным
    прожитым по слогам

    ноют горбы горбатых
    реки шумят в карпатах
    тень на твоих лопатках
    свет на твоих щеках
    радость моя истома
    яблочная оскома
    первые струи шторма
    в перистых облаках

    милая где мы кто мы
    кем мы с тобой искомы
    солнцем ли что из комы
    приоткрывает глаз...
    птичьим колоратурьем
    поезда ревом турьим
    августа неразумьем
    что никого не спас

    божье преображенье
    в мире несовершенном
    в щедрость плодоношенья
    и хоть немножко в нас
    альфа моя омега
    мекка моя онега
    небо мое и нега
    будто в последний раз


  • Март

    Стужа была - опричь ее
    не было сил иных
    в мороках безразличия,
    ватных, волосяных.
    Голое заоколие
    души заволокло -
    внутренняя монголия,
    стылое толокно...

    Но покачнулось, тикнуло,
    клюнули капли снег,
    глянула ртуть на лик нуля
    и - побежала вверх.
    Речка в ладони дельтовой
    стиснула острова,
    так напряглась от этого-
    лопнули рукава.
    Льдины ломая на части, как
    вафельные круги,
    сдвинулись в вешних часиках
    оси, храповики!..
    И понеслось, забулькало,
    синь разлилась, разя
    ярко и незабудково
    пасмурные глаза.
    Золотко мое, золото,
    ходит все ходуном,
    холода тело колото
    мартом- хохотуном...
    Милая, мука кончилась,
    с говором талых вод!
    В воздухе колокольчики,
    радостный кислород!

    _______________________



     Живой Журнал Владимира Таблера

    © Владимир Таблер
    tabler
  • «Формулы на салфетке» Ивана Зеленцова

    Перед вами – одна из подборок, отправленных сетевым литературным сообществом litkonkurs_ru на конкурс имени Николая Гумилева 2006 года

    Photobucket - Video and Image Hosting

    и дошедших до лонг-листа.


    …Это действительно напоминает формулы, записанные наспех в промозглом железнодорожном буфете на первом попавшемся под руку сухом участке бумаги в момент долгожданного осенения (слово-то какое хорошее получилось...)

    Но состав трогается, пассажир спешно ныряет в окно и торопливо плывет вдоль перрона, нагоняя последний вагон погружающегося в даль батискафа…

    Сквозняк… Салфетки разлетаются в разные стороны…

    Формулы... Формулы – остаются.
    ___________________________________



     Живой Журнал Ивана Зеленцова


  • Божественный чертеж

    Давно, на птичьих маленьких правах
    весенних лет, когда во сне - леталось,
    но каждый шаг зелёнкою пропах,
    а в чудо легче верилось, чем в старость,
    мечта была стрелой. Натянешь лук,
    пройдёшь по краю шервудского леса,
    отпустишь, и - за тридевять разлук
    убит дракон, похищена принцесса...

    Когда топили истину в вине
    и белый свет, что твой кефир с похмелья,
    глотали жадно, на абсентном дне
    и жжёный сахар мнился карамелью,
    и потому продрогшие рубли
    руками греть и в грязь не падать духом
    (уж если не директором Земли
    судьба назначит, то хотя б - главбухом)
    мы научились. Не считать потерь,
    не верить, не просить, стоять в сторонке
    когда кого-то бьют...

    Ну а теперь,
    пытаясь выжить в их безумной гонке,
    на этой трассе (сколько ни кружись,
    на скорость мысли умножая почерк)
    я, как и ты, не вписываюсь в жизнь,
    и оттого - на виражах - заносчив,
    не догоняя время, что ползёт
    ползёт и лжёт, и прячет шею в панцирь...
    ...Куда нас так с тобою не везёт,
    танцор на битых стёклах, ДК-дансер?!

    2.

    Весь этот мир - божественный чертёж,
    где каждый штрих другим уравновешен,
    реальный морок, искренняя ложь
    и косточки любви внутри черешен
    добра и зла. Петляет вверх и вниз
    из ниоткуда - в никуда дорога...

    ...Весь этот мир уместит чистый лист.
    Взгляни в него - и ты увидишь Бога.
    Так на пустой доске - любой гамбит,
    Так тишина колоколам созвучна...
    ...А знаешь, я подумал: Богом быть,
    наверное, не трудно. Просто скучно.

    Отчасти он подобен той звезде,
    что дарит свет, хотя давно погасла,
    ведь для того, кто вечность и везде,
    не только жест - любая мысль напрасна
    и, будучи известной наперёд,
    теряет всякий смысл. Но, может статься,
    есть путь, которым он осознаёт
    себя, один единственный - рождаться
    (в ушко иглы нашёптывая нить)
    в тебе, во мне, в любом из нас, в попытке
    в сознании людей овеществить
    себя - от всей Вселенной до улитки.

    Творение - осознанный отказ
    Как от всевластья, равного бессилью,
    так и всезнанья. Просыпаясь в нас,
    песком сомнений, золотистой пылью
    и, прорастив весь мир сквозь пустоту,
    как собственный побег от идеала,
    Господь сродни молочному листу
    и тишине, ни много и ни мало.

    3.

    И счастье в том, мой друг, что счастья нет.
    Являясь нехватающей запчастью
    души, нас гонит по ухабам бед
    и в зеркалах маячит ежечасно,
    как некий вечный двигатель, исстарь
    ревёт о жизни, и сама дорога -
    оно и есть. Как мыслящая тварь -
    глаза и слух слепоглухого Бога.


  • Письмо на салфетке

    Ах, какая в Москве пурга!
    Гуще плова в кафе у Зины.
    Так и тянет сказать: "Ага,
    Значит, есть ещё в мире зимы!"

    От осадков зазор в тисках
    Меж землёю и небом уже.
    Зданье - маленький батискаф
    В океанской пучине стужи.

    За стеклом уплывают от
    Пешеходов снежинки-рыбки...
    ...Странный всё-таки здесь народ:
    Ветер, лёд - а у них улыбки.

    Хоть Останкинской башни шпиль
    из сугроба торчи, как спица, -
    этим людям неведом штиль.
    Им спокойствие и не снится.

    Я такой же. Один пиджак,
    много слов и немного славы.
    Дарлинг, Вы, от меня сбежав
    за Ла-Манш, несомненно, правы.

    Как супруг? Не ревнив ли он?
    Выдаёт ли на шоппинг money?
    Расскажите про Альбион -
    он для русской души туманен.

    Знаю, знаю, овсянка, смог,
    чай в пакетиках, Темза в Челси,
    бридж, мосты, Абрамович, грог,
    скачки, "Гиннес". Сказать по чести,

    Я бы тоже рванул туда,
    встретил Вас, пободался с мужем...
    Но, пускай результат труда
    не окупит, я всё же нужен

    здесь. Простите, что был весьма
    с Вами холоден, что излишне
    оскорбил белизну письма
    кровью (смятой в ладони вишни).

    Только холод внутри и спас
    в эти годы меня от тленья.
    Хорошо - вдалеке от Вас
    и глобального потепленья.

    Пусть Вас ангел хранит, в графе
    "прегрешенья" стерев отметки,
    от морозов и строк, в кафе
    мной оставленных на салфетке.


  • Спичка

    Откроешь букварь - и возьмешь языка...
    До Киева, ручки и точки
    тебя доведёт он, но это пока
    цветочки, цветочки, цветочки -
    из тех, что растут на тетрадных полях,
    как будто бы сами-с-усами...
    А ягодки дальше. Доверчивый лях
    и он же - отважный Сусанин,
    бредёшь по лесам без царя в голове,
    лелея душевную смуту,
    отравленный верой, что в сорной траве
    отыщешь, потрафив кому-то,
    такую чернику, такие слова,
    в такой заколдованной чаще,
    что будет довольно промолвить: "халва" -
    и воздух покажется слаще...

    Однажды, от жажды, отрезанный от
    тех мест, где нога человечья
    прошла, в окружении топких болот,
    где горечь мешается с речью,
    не видя дороги, прошепчешь: "огонь"
    и взвоешь: "вода!" - от ожога...
    И можно поздравить тебя, эпигон
    усталого Господа Бога.

    Не божьи ли искры из глаз - в темноте,
    когда ты поймешь, что исчезли
    все те, кто был рядом с тобою, все те...

    что дома, в обшарпанном кресле,
    сгоревшую спичку сжимая в руке,
    не хочешь ни лавра, ни лести...

    ...А время сквозь пальцы, подобно реке
    течёт, оставаясь на месте.


  • Сомнение

    По лунной тропке, призрачной и зыбкой,
    я шёл, слегка качаясь при ходьбе,
    и золотой аквариумной рыбкой
    в хрустальной чаше нёс любовь к тебе.

    Мороз трещал, но двигался на убыль,
    а сколько было звёзд, моя душа!
    как будто в мире - день, а чёрный купол
    изрешетил маньяк из калаша!

    И было столько счастья в этих звёздах,
    что сердце червь предательски обвил:
    я выдержу, но выдержит ли воздух
    меня и вес моей земной любви?

    А он, возможно, мог сдержать и двух, но
    (не так ли мы от счастья устаём?)
    не выдержал сомнения. Я рухнул,
    изрезав пальцы битым хрусталём.

    Моя любовь... Пусть тьма меня проглотит.
    Я отряхнусь, я встану и пойду,
    чтобы не видеть, как она колотит
    своим хвостом раздвоенным по льду.

    И будет ночь морозная со скрипом,
    меня везти. На козлах блеет бес,
    и ангелы, больные птичьим гриппом,
    пикируют с простреленных небес.


  • Стокгольмский синдром

    любимому городу

    Этот город составлен из пробок, пустых
    разговоров, бутылок, ментов, иномарок,
    спешки, давки, сирен; опоздавших "прости";
    сигаретного дыма; подъездов и арок;
    истекающих светом витрин; голубей;
    глянца; провинциальных амбиций
    и волнующих снов, в коих каждый плебей -
    щеголяющий ксивой, моделью и тачкой патриций

    Здесь разбилось так много надежд тех, о ком
    не рождают газеты и шоу скандальные толки -
    босяки - и они не решатся пройтись босиком
    по его тротуарам - так больно кусают осколки.

    Здесь с утра замечаешь, что за ночь, как доллар, подрос
    небоскрёб на углу. Изогнувшись пунктирной,
    бесшабашенный кран образует гигантский вопрос,
    а вопрос, даже тот, что не задан, здесь, ясно, - квартирный.

    Здесь всегда - межсезонье, а воздух - угарная смесь.
    Если небо с землёй поменяются, выкинув сальто,
    не заметит никто, ибо кажется часто, что здесь
    даже небо намазано слоем густого асфальта

    Этот город не верит давно ни любви, ни слезам -
    верит в деньги и в них же влюблён. Бескорыстно.
    Деньги - мера всего и всеобщий сезам,
    открывающий двери и храмы. Вовеки и присно.

    Здесь в сердцах пустота, а в глазах - фейс-контроль и дресс-код.
    Смотрят, словно банкир на клиента, просящего ссуду.
    Если б я ещё верил в какой-то счастливый исход,
    это б не был исход, вероятнее - бегство отсюда.

    Я рванул бы в рекламный раёк, я - прескверный москвич,
    но люблю этот город, каким бы он ни был уродом.
    Это просто стокгольмский синдром. Так кирпич
    любит стену, в которую был по ошибке вмурован.

    Здесь с годами морозы всё мягче. В душе - всё лютей.
    Как гигантский циклоп, завершая открытие века,
    он не может прозреть, потому что так много людей,
    здесь так много людей, но так мало, увы, - человека.

    Мы замёрзнем в аду, потому что при жизни горим
    на большой сковородке, покрытой дорожным тефлоном.

    Здравствуй, я-уж-не-помню-какой-там-по-номеру-Рим,
    ставший, как это свойственно им, Вавилоном.


  • Рок

    Коль нас сюда с рожденья бросили,
    не всё ль равно, кто с неба льёт
    тягучий снег в стаканчик осени
    и добавляет гололёд?

    Вдохни дорожку этой музыки,
    уставший от других дорог,
    и стайка муз, вспорхнувших с мусорки
    с тобою злой сыграет рок

    на самых лопнувших и тоненьких
    вконец расстроенной души...
    Покуда джинн пошёл за тоником,
    ты - кровь из носу - напиши

    одно желание: "Навеяны
    нам кем-то смерть страна слова
    и жить конечно не новее но
    любовь любовь всегда нова

    так дай мне роскоши и мужества
    не впасть в банальность нелюбви
    и не сойти с ума от ужаса
    когда с любимыми людьми

    меня сквозь трубы крематория
    по капле будут пить с небес
    пока не кончится история
    покуда весь я не исчез


  • Письмо в бутылке

    Я пишу - что же боле! - не веря, что это прочтут,
    и ничуть не надеясь, что кто-то примчится на помощь,
    а скорей потому, что веками так принято тут,
    ну а я не какой-нибудь там экзотический овощ,
    хоть и тот ещё фрукт. Потому, что занятия для
    занесённого бурей на филан-тропический остров
    лучше нет, чем писать, глядя, как корабля
    доедают дожди и моллюски ржавеющий остов.

    Как сказал мне однажды в портовой таверне халдей:
    "Оглянувшись назад, мы находим одни лишь объедки..."
    Это стиховторение тостам великих людей
    на шекспиршестве слов, где вовсю погужбанили предки,
    вероятно, не стоит ни букв, ни чернил, ни труда,
    но, ввиду невозможности смены привычек и места,
    слишком поздно бросать. Плюс, я знаю, не смоет вода
    никогда моего (моего!) междустрочного кровоподтекста.

    Я пишу. С благодарностью к миру, что жив и ко дну
    не пошёл, раскроив о коварные рифмы затылок,
    отвлекаясь порою затем, чтобы выбрать одну
    из зелёного леса гудящих от ветра бутылок
    (о, как это непросто! Ведь каждая Пятница мне
    разнородных бутылок приносит в таком изобильи,
    что штормит поутру) для преданья высокой волне
    этих строк. И неважно, что адрес уже позабыл я.

    Я пишу, наблюдая за бытом туземных царьков.
    Симпатичные граждане, хоть и грешат людоедством,
    хоть и нравы у подданных... Но ведь обычай таков,
    а они ни при чём. Контактирую с ними посредством
    жестов. Жестов, кстати, довольно обыденных , но
    по их мненью, красивых. Как видно, не порчу обеден
    никому, а иначе бы был я давно
    ритуально и очень торжественно, с зеленью, съеден.

    Сам себе я гораздо страшней. Медальон на груди
    прячет имя любви. Попугайских расцветок рубаха -
    как маяк. Но ни лодки, ни паруса нет впереди.
    Я на чаек смотрю, вспоминая романтика Баха,
    строю замки на пляже и слушаю птичий концерт
    (что был прав Одиссей, и его дождалась Пенелопа).
    Жизнь, как зебра: полоски, полоски... В конце,
    как известно из курса простой биологии, - жопа.

    Это общее место. Для всех. Исходя из него
    или ради него - каждый делает выбор. И та, что
    ждать могла бы меня, но не ждёт, моего
    не разделит. Поэтому, если появится мачта
    в этой маленькой бухте, и всё же меня подберут, -
    хорошо. Если нет, что скорее всего, - и не надо,
    потому что веками, читатель, так принято тут:
    кто-то должен продолжить дурацкую робинзонаду.


  • Я хотел рассказать, серебря…

    Я хотел рассказать, серебря
    лунной музыкой башни вокзала,
    как в последнюю ночь декабря
    мне зима у вагона вонзала
    сотни тонких иголок в лицо,
    завывая призывно и жадно,
    как, на душу надев пальтецо
    я отсюда хотел уезжать, но
    в горле иней. Побег в никуда
    невозможен. Отложены рейсы.
    У перронов молчат поезда.
    От мороза полопались рельсы.
    Снег идёт, всё и вся породнив,
    и владенья свои помечает.
    В коридоре застыл проводник
    со стаканом стеклянного чая.
    Миллиард запорошенных лет
    ждёт его пассажир, бесполезный
    в белых пальцах сжимая билет
    в тот конец. В антрацитовой бездне
    его мёртвых глазниц, без нужды
    сквозь узор устремленных наружу -
    пустота. Отраженье звезды,
    вместе с мусором вмерзшее в лужу,
    до сих пор для чего-то хранит
    пусть не небо, но память о небе
    (так, возможно, скульптурный гранит,
    видит горные кряжи во сне). Без
    двенадцати полночь всегда,
    словно время стоит на стоп-кране,
    и не может финальное "да"
    в чьем-то доме сказать на экране
    героиня герою. А дом -
    на углу, где, в карете без герба
    пролетая, пьют водку со льдом
    Королева и Снежная Герда.


  • Формула счастья

    Ничего не вернешь. От житейской попсы
    на душе вечеринка у кошек.
    Сердце в клетке стучит, обгоняя часы,
    но от времени скрыться не может.

    За окошком фонарь, как вопрос на вопрос,
    над аптекой склонился, как прежде.
    Выбегаешь из дома в крещенский мороз
    в битой молью и старой надежде.

    Потому, что любовь не разделишь на три,
    третий в формуле счастья - в остатке.
    И у третьего тьма и осадок внутри.
    Вот и в городе нынче осадки.

    От летящего снега легко и тепло.
    Переулок с изнанки подсвечен.
    Снег садится и темень берёт под крыло,
    и не тает о том, что не вечен.


  • Фантасмагория

    ...Нет смысла слать хулу небесной хляби
    за сдохших журавлей (синиц, жар-птиц) -
    перо в руке. Слегка мутит от ряби
    полузнакомых, полупьяных лиц
    в трясине памяти, но всё слабей, всё меньше
    тревожат гладь болотную круги
    от брошенных когда-то мною женщин,
    от стрел амурных, пущенных в других,
    упущенных, ушедших в безвозвратность
    и прочих, ставших жабами принцесс...
    ...И, если не спешат талант и краткость
    вступить в душеспасительный инцест,
    вся жизнь - строка бегущая. И чем бы
    не бредил, не болел, не грезил ты
    выходит лишь рифмованный учебник
    истории несбывшейся мечты...

    ...Раздёрнешь шторы - рама словно рана,
    а в ней зияет рваное нутро:
    безумие безбашенного крана,
    машинный рёв, подземный гул метро!
    Внизу - Москва. О важном, но забытом
    в проулке громко квакает клаксон.
    Дрожит тяжёлый воздух (видно, с Виттом
    святым сошёлся в пляске Паркинсон).
    И никого, и ничего не... Жарко -
    в разгаре тополиная зима.
    (Здесь рифма по законам жанра
    должна сойти немедленно с ума)
    В пуху и пыли рыльце у июня.
    Да ты и сам, наверное, в пуху:
    хоть в форточку бросайся, хоть фортуне
    молись, мели, Емеля, чепуху -
    кому нужна задрипанная повесть,
    сценарий для банального кино,
    когда весь этот мир, как бронепоезд,
    влетает с диким грохотом в окно?!
    ...Визг тормозов, и лязг, и блеск железа!
    Кому поможет летопись твоя,
    когда тебя уложат из обреза,
    пальнув в упор картечью бытия?..

    ...Преступный век, век не видавший воли,
    не виноват. Я, верно, сам искал
    убежища от света в этой роли
    усталой тени в комнате зеркал,
    кривых зеркал, придуманных стихами,
    где, словно струны, нервы теребя,
    играя в смерть, заигрывая с вами,
    я наблюдал себя, себя, себя...
    и жёг свечу - и мириады свечек
    вокруг мерцали миражом огня,
    и сотни комнат - в каждой человечек
    полночничал, похожий на меня,
    и жёг свечу - и мириады свечек
    вокруг мерцали миражом огня,
    и сотни комнат - в каждой человечек...
    ...О, бесконечность, съевшая меня!
    В плену иллюзий, где мои движенья
    потешный полк послушно повторял,
    кто я теперь - не сам ли отраженье,
    фрагмент фантасмагории зеркал?..

    ...Бежать, бежать, оставить этих кукол,
    пускай кружит квадратная Земля,
    уже не страшно - заглянуть за угол,
    вдохнуть жару, и пыль, и тополя
    и облака, и детскою площадкой
    идти сквозь двор, и слушать голоса
    людей и птиц, и на скамейке шаткой
    смотреть закату в красные глаза,
    (в которых сон и явь перемешались
    и мудрость и мальчишество слились)
    во все глаза на ветреную шалость -
    оторванный до срока с ветки лист
    смотреть. Смотреть, как тает в атмосфере
    прошедший день, порвавший память в клочь-
    я буду жить ещё, по крайней мере,
    одну незабываемую ночь -
    так безгранично много, что не жалко
    сгоревшего. Остались боль и смех,
    и грусть, и злость... И можно зажигалкой
    ласкать горячий тополиный снег...

    _______________________



     Живой Журнал Ивана Зеленцова

    © Иван Зеленцов
    john_green
  • Cергей Шестаков. Подборка на конкурс имени Николая Гумилева. 2006-й год.

    Сейчас, когда я размещаю эту подборку Сережиных стихотворений в «Русскую Шарманку», да, эту самую подборку, которая была отправлена сетевым литературным сообществом litkonkurs_ru на конкурс имени Николая Гумилева 2006 года

    Photobucket - Video and Image Hosting

    и вышла в финал, я не знаю, на какое место задвинет ее высокое жюри под председательством Александра Кушнера.

    Да-да, именно «задвинет», потому что любой литературный конкурс – это ваш книжный шкаф, где место любой большой неформатной книги – непредсказуемо.

    Для многих стихи Сергея Шестакова – неформат.

    ___________________________________


     Живой Журнал Сергея Шестакова



    ДЕСЯТЬ СОНАТ ЛЮБВИ И СМЕРТИ

    ВМЕСТО ЭПИГРАФА

    “…любовная речь находится сегодня в предельном одиночестве. Речь эта, быть может, говорится тысячами субъектов (кто знает?), но она никем не поддерживаема; она совершенно заброшена среди окружающих речевых данностей: или пренебрегаемая, или обесцениваемая, или высмеиваемая ими… Когда какой-либо дискурс вовлечен подобным образом своей собственной силой в дрейф несвоевременного, вынесен за пределы всякой стадности, ему не остается ничего иного, как быть местом, сколь бы ограниченным оно ни было, некоего утверждения…”
    Ролан Барт


    ПЕРВАЯ

    1

    губы медвяны кожа как шелк светла
    мята имбирь корица и куркума
    а в зеркалах налево синеет мгла
    а в зеркалах направо зима зима
    ставили время на кон который раз
    кости бросали в вечность лови лови
    синие боги смерти кого из нас
    вы проиграли белым богам любви…

    2

    в петербурге жить – не веревки вить,
    коноплю клевать или просо,
    вся-то жизнь на посвист один: фьюить,
    вот и ходишь как знак вопроса,
    а ответа нет, и черна туга,
    все родное и все – пустое,
    в Петербурге жизнь дорога, ага,
    да почти ничего не стоит...

    3

    что-то бормочу, шепчу,
    голову держу надменно,
    словно все мне по плечу,
    или даже по колено,
    воздух родины, судьба,
    захромавшая бескрыло,
    прядь, которую со лба
    сил откинуть не хватило…


    ВТОРАЯ

    1

    на губах таруса в глазах москва
    и куда ни кинь журавлиный клин
    и до белых мух только два мазка
    госпожа два росчерка господин
    на какое небо уводит звук
    если смерть и нежность в одной горсти
    госпожа а много ль над сердцем вьюг
    господин нет счета им не грусти…

    2

    что-то делать ничего не хочется
    третий час в отечестве зима
    устаешь от имени и отчества
    становясь подобием зерна
    только эти круглые черешенки
    смуглый сумрак сурик да сурьма
    да ладони маленькой черкешенки
    все зовут протяжно как зурна…

    3

    воробьиный почерк торопится прочь с открытки
    улететь, чирикнув бессмысленное прости,
    что спешу, что поздно, что высохли маргаритки,
    что часы разбиты, что синтаксис не в чести,
    что в толпе безлюдно, что холодно, что свобода
    солоней неволи и тягостней, чем она,
    под осенним ветром, когда от звезды у входа
    ровно столько света, чтоб видеть, как ночь темна...


    ТРЕТЬЯ

    1

    еще у тьмы и света нет имен
    еще предметам не даны названья
    еще от яви сон не отделен
    и двух божеств невнятны очертанья
    еще я мир в лицо не узнаю
    еще не больше взгляда ойкумена
    где колыбель волшебную мою
    качают жизнь и смерть попеременно…

    2

    по-немецки, а может, на идиш
    ночь бормочет, отставив тетрадь,
    и не видишь, как из дому выйдешь,
    что чирикать, о чем ворковать,
    то ли эту промозглую слякоть
    рифмовать со слезами опять,
    то ли с ветром по-птичьи калякать
    и последние крохи клевать…

    3

    а когда Господь отодвинет лиру,
    ты услышишь хлопанье всех дверей,
    и звезду Полынь поведут по миру
    семь ее печальных поводырей,
    и на небе маленькая прореха
    разойдется, воздух вбирая весь,
    ибо кончилось время для человека,
    для всего, чем был он и что он есть…


    ЧЕТВЕРТАЯ

    1

    вот и настало время учиться цветным азам
    что ж повторяй усевшись птицей на подлокотник
    каждый охотник желает знать где сидит фазан
    каждый фазан желает знать где стоит охотник
    он то и так запомнит как выгнется голос твой
    и поплывут по нежным трепетным оробелым
    красный оранжевый желтый зеленый и голубой
    синий и фиолетовый ставшие белым белым…

    2

    эти губы гомер винноцветное море
    эти руки овидий глаза эти дант
    эти щеки шопен в золотистом миноре
    это счастье тибулл вне залогов и дат
    им настигнутый при переходе границы
    драгоценной державы подумать ли мог
    ты о том что однажды такие страницы
    перелистывать будет ликующий Бог…

    3

    потемнели тени остыл песок
    молоко свернулось клубком в кувшине
    что еще читается между строк
    тишина и только она отныне
    всю любовь и смерть почтальон развез
    даже память кажется нелюдимой
    под одной из некогда певчих звезд
    до которой ближе, чем до любимой…


    ПЯТАЯ

    1

    синее солнце мое синим веснам вслед
    ты уплываешь по синим волнам покуда
    синим становится этот небесный свет
    бьющий в глазницы из всех закоулков чуда
    синие тени ложатся на нас двоих
    синее время нас медленно настигает
    ночь закипает в синих зрачках твоих
    и по ресницам в сердце мое стекает…

    2

    дюны сосны дожди и ветра черепичные крыши
    кирха спит на песчаном холме а Господь еще выше
    солнце синие ставни герани песок и вода
    время здесь опочило как в бочке дубовой звезда
    запах рыбы коптильни рыбацкие лодки герани
    солнце синие ставни здесь осы и те лютеране
    после мессы неспешно слетают на белый песок
    дюны сосны закат целование в лоб и висок…

    3

    где мой сон мой свет сон-трава одолень-трава
    даже если косточку вытряхнешь из рукава
    обернуться не сможет ни лебедем ни звездой
    лишь бурьяном вздыбленным да лебедой-бедой
    оттого и смотришь все чаще не ввысь а вниз
    и бормочешь где же ты где же ты отзовись
    просто к небу лицом это значит к земле спиной
    просто я не с Ним говорю сейчас а с тобой одной…


    ШЕСТАЯ

    1

    в августе ночью столько на небе астр,
    весь вертоград усыпан ими по край сетчатки…
    спи… нас уже читали сегодня, нас
    не занесли пока еще в опечатки,
    значит, не время черным твоим щеглам
    смерть щебетать на аптечной кривой латыни,
    спи – это звезды катятся по щекам
    белые, синие, красные, золотые…

    2

    вот листва вот солнце тоску завесь
    вот рука вот сердце держись держись
    господин ты рядом я здесь ты здесь
    господин а что между нами жизнь
    как зрачки небесная известь ест
    как на веки давит земная медь
    госпожа ты рядом я здесь ты здесь
    госпожа а что между нами смерть…

    3

    журавля прими, отпусти синицу,
    свет покуда бел и рука легка,
    подними перо, допиши страницу,
    не прельстись соблазном черновика,
    это просто: небо, земля, цикада,
    эрзерум, туман, грибоед в арбе,
    это мы, печаль Твоя и отрада,
    будем петь хвалу и хулу Тебе…


    СЕДЬМАЯ

    1

    война мир война там в лазоревых кущах хорошо ли тебе князь андрей
    или все так же не спится одетому как на парад
    summertime now it’s summertime and some summer’s day
    небу аустерлица мери поет колыбельную третье столетье подряд
    пьер ипохондрик высох как жердь не признал и сам
    лев николаевич было да и наташа вылитая одри
    особенно когда входит в зал слышишь их щебет по всем лесам
    вот они вот они славка щегол синица смотри смотри…

    2

    черными янтарями в чугунных дольках какое слово еще ты вменишь мне в вину
    я похоронил уже стольких что хватило б на маленькую войну
    некоторые под землей кто чист а кто в золотой парше некоторые на земле
    клавишами для твоего туше жаворонками об одном крыле
    думали что смыкаем объятье а это кружил когтябрь
    девочка персефона в гранатовом платье повремени полслога полтакта вздохни хотя б
    хочешь я стану тем что играешь ты день за днем сон за сном а нет
    запечатай мои уста но забудь на ком белым белым белым клином сошелся свет…

    3

    так вот и будешь петь щебетать шептать
    ветру и всем пернатым и всем земным
    глядя на море на горькую эту гладь
    гладя ладонь бесценную эту кладь
    перебирая волны за прядью прядь
    щуриться длиться небо цедить и дым
    ночью как невод разбухнет от слов тетрадь
    но никогда не станет улов твоим…


    ВОСЬМАЯ

    1

    думаешь осень а это энди уорхол пришел с того света
    мнется болезный стучит костылями копеечку просит
    жалко беднягу маялся целое лето
    лето ведь было супом кэмпбелл он лучше пушек
    думаешь осень а энди думает зиму выходит проседь
    анджей анджей кричала мама останься дескать
    господи для чего тебе столько игрушек
    мы уже не помещаемся в детской…

    2

    сегодня второе октября и завтра второе октября
    и послезавтра господин макбет лучшие сны приходят когда ты мертв
    ворочаются в черепной коробке пока не понимают что все это зря
    снятся кому-то другому густые как зимний мед
    видишь руки по локоть в осени запах ее не избыть
    всем аравийским благовониям бедная моя госпожа
    был бы я травяной мешок был бы я волчья сыть
    красное небо на нас опускается не спеша…

    3

    изобрести бумагу проще простого особенно если почерк давно известен
    имя цай лунь любимая гексаграмма линь любимый иероглиф чжи
    а тут еще осень и donnerwetter и остерн вестерн
    и маркес палой листвой заносит первые этажи
    твой запах от выдуманного письма переходящий в форте
    сводит с ума и время объемлет меня до души моей как вода и мати моя беда
    услыши мя господи где санитары твои кирилл и мефодий
    услыши мя господи. абонент недоступен. номер заблокирован. навсегда.


    ДЕВЯТАЯ

    1

    убери ее имя господи вычеркни из всех
    списков как будто нет ее для земного дня
    утром мы сами справимся утром легчайший снег
    и тишины серебряная броня
    переставляя горы меняя теченье рек
    смотрит она сквозь мир за кромешный край
    так неотступно будто навек навек
    так безоглядно будто прощай прощай...

    2

    переведи это слово с мертвого на живой
    переведи это время с прошлого на теперь
    слышишь в крови ревет одинокий зверь
    переведи его через улицу дверь закрой
    дай ему хлеба черного белого молока
    дай ему губы чермные смертному научи
    дай ему имя чтобы в земной ночи
    звать его окликать из небесного далека...

    3

    смерть набивает брюхо она голодна
    волосы гладить твои шептать чепуху посадить тебя на колени упасть на медвежью доху
    гертруда к. открывает рот спускает курок теперь она не одна
    волосы гладить твои шептать чепуху целовать тебя в губы шептать чепуху шептать чепуху
    гамлет п. перепутав устав насыпает в бокал мышьяку выпивает до дна
    целовать тебя в губы шептать чепуху шептать чепуху шептать чепуху
    смерть набивает брюхо она голодна
    забудь о нас Господи потеряй нас хотя б до утра… там в вишневом снегу тополином пуху...


    ДЕСЯТАЯ

    1

    первая говорит мой то мой совсем никакой душа сквозь кожу видна
    явишься с ним засмеют для чего мне такой ведь и без меня будто нет его поживу одна
    а моя то моя говорит вторая маленькая смешная с пяточки на носок
    переступает горя не знает вот и походит пусть поблажит чуток покривит роток наберет жирок
    едут вздыхая косточки перемывая сопя в нулевом трамвае
    сетуя привирая перебирая где ухватить кусок каравая забросить сеть
    боже какие дуры думает третья смерть
    приду заберу обоих приходит и забирает...

    2

    ходишь бормочешь маменька маменька а она в ответ катманду катманду
    полно мой маленький моя маленькая я ведь уже одной ногой по колено нигде нигде
    помню омыли меня ключевой водой обернули меня белым облаком в шестьдесят никаком году
    время смерти моей подошло к концу к ледяной черте к золотой кутье к подступающей темноте
    если там куда я уйду и впрямь темно если это дно черное рядно теневой надир
    не грусти мой маленький моя маленькая повторяй корея корея и все пройдет
    посмотрите на малых сих сих двоих что сейчас одно нет прекрасней их они меня впустят в мир
    одного зовут иоаким другую анна и ждать им неполный год...

    3

    небо все выше выше все дальше земля земля
    мир стал сплошной прорехой не подберешь лоскут
    температура времени падает до нуля
    утром тебя разбудят но не спасут
    встанешь и вновь умрешь в эту жизнь в ее
    прелесть и персть что подымут как донный ил
    люди и птицы ангелы и зверье
    боги и рыбы все кто тебя любил...


    p.s. сегодня, 3 июня 2006 года, стало известно: эта подборка Cергея Шестакова "ДЕСЯТЬ СОНАТ ЛЮБВИ И СМЕРТИ" заняла второе место в конкурсе имени Гумилева "Заблудившийся трамвай - 2006". Это дает возможность надеятся, что и в последующие годы лауреатами сего пиитического конкурса станут Поэты.

    _______________________

     Живой Журнал Сергея Шестакова

    © Сергей Шестаков
    serge_shestakov