?

Log in

Декабрь 2009   01 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
Музыкально-поэтический вечер поэта Марины Хаген (Россия) и композитора Наоми Маки (Япония).

8 декабря, 19.00
Галерея "Древо"
Малая Никитская 16
метро Баррикадная

Марина Хаген известна прежде всего как автор хайку и текстов в смежных с хайку жанрах (например, хайбун), хотя пробует себя и в более длинных и свободных от жанровых ограничений верлибрах. В хайку Хаген тонкое видение и понимание природы возникает во взгляде на эту природу внимательного и чуткого горожанина, что и обеспечивает им одновременно близость классической традиции жанра и актуальность для современной поэзии.
Публиковалась в антологии «Нестоличная литература», альманахе русских хайку «Тритон», журналах «Урал», «Крещатик» и др. Победитель Всероссийского конкурса хайку (1998). Книга "Тени отражений" вышла в 2001 г. в издательстве Геликон-плюс.

Наоми Маки - вокалист, пианист, композитор и художник. Наоми закончила консерваторию Токио. Первый альбом вышел в 1986 ("Time, Time after Time"). Впоследствии Наоми изучала Киюомото - традиционную японскую форму пения, используемую в театре кабуки. Работая в 2006-м с рок-музыкантом Дэвидом Кроссом (“King Crimson”) Наоми выпустила альбом Unbounded. В 2008-м вышел соло-альбом Наоми "Dear Beautiful Moment". С 2009 Наоми Маки живет в Москве со своим мужем, послом государства Катар и четырьмя детьми. Наоми гастролирует в Европе, Японии, Корее. Под влиянием как народной японской, корейской, итальянской и английской музыки, так и современной музыки, Наоми создала собственный уникальный стиль композиции и пения.

Сегодня, 7 апреля 2008 года, утром
Игоря Алексеева не стало

Photobucket


Последний доктор


Последний доктор входит в наш подъезд,
Где виснут клочья вырванной проводки.
И, судя по медлительной походке,
Последний доктор не из наших мест.

К его услугам мыло и вода
Мрачна его презрительная мина.
Бесчувственный, он чище хлорамина.
Он холодней искусственного льда.

Он не попросит пищи и питья.
Он не оценит мзды в слепом конверте.
Он вынимает инструменты смерти.
Он прячет инструменты забытья.

Он нам приносит смуту и урон.
Он нам приносит бедность и потери.
Ему плевать на то, что наши двери
Не приспособлены для похорон.

И, уходя в мигающую тьму,
Сливаясь с испаряющимся ядом,
Он каждого из нас отметит взглядом,
Надежды не оставив никому.

_________________________

подборка стихов Игоря Алексеева - в Русской ШАРМАНКЕ

Photo Sharing and Video Hosting at Photobucket



КРУГИ НА ВОДЕ



1.


Надо же, ты настоящий. И я могла бы целовать твой лоб и гладить твои брови... И трогать твои глаза цвета примятой травы, цвета вечернего моря...
Так вот ты какая. Моя. И я мог бы раздеть тебя и положить рядом, чтоб леденели равнины тела твоего, не обожжённые моим, а глаза смотрели венчально.
Но я тебе даже не улыбнусь.
Только я не позову тебя с собой.
И пройду мимо, распрямив спину.
И не оглянусь во след твоим каблучкам.
Только посмотрю в твои глаза цвета примятой травы, только спрошу тебя: Как одуванчики и мотыльки?
Только посмотрю в твои покорные глаза, узнаю в них нас и скажу: Да, как одуванчики и мотыльки...
Они прошли так близко друг от друга, что между ними едва ли бы уместилось городское дерево.
Они шли и шли в противоположные стороны, с каждым днём всё более отдаляясь от мгновения встречи.
Они жили долго и непростительно счастливо и умерли в один день в разных городах, странах, часовых поясах, вселенных...



* * *
Огибая губами изгибы,
слизняком соскользну
за границу сознания, либо
за белков белизну.

Будет сердце как маленький бубен
биться в медную грудь,
ты разумен разумен разумен,
но сегодня – забудь.

Выгибаясь дугой на порогах,
пригублю глубину
голубую, где блудного бога
я в тебе улыбну.

* * *
положи рога на полку
в коридоре сбрось копыта
из меня не будет толка
но со мною любопытно

ты мохнатый ты хвостатый
чем не чёрт? а не малюю
посмотри как губы рады
прыгнуть в ямку поцелуя

разбинтуй не брезгуй телом
мне уже совсем не страшно
кровь свернулась облетела
и давно ребёнок зажил

губы ухо шея плечи
грудь... смолчав, что сердце ниже
не жалею (время – лечит?)
будет утро - будет грыжа

колет голову заколка
больно больно больно прыток
ты ко мне уже вошёл как
входят в битое корыто

* * *
недвижный Волхов оловом вдали
и облака, и пыль под облаками
и ноги точно рыбицы в пыли ...
..............................

- приди под куст, любимая, тебе
нагрело солнце голову. - любимый,
природа даровала тебе разум
недюжиный: нам хватит на двоих

- иди ко мне, ты чудо (поцелуй.
и снова поцелуй. и снова, снова...)
- там рыбаки, недалеко... - разденься...
разденься, им не видно за травой

с тех пор сошло сто тысяч разных вод
а мы всё также прячемся от неба
которое подглядывает снизу
из капелек на вёслах рыбаков

* * *
Целую целующего – целиком
в комочек сердца и в горла ком
в коматозную голову в комолый лоб
в колыбель и даже в грядущий гроб
ну а после – каждая часть в чести
буду нежить буду тебя шерстить
чтобы помнил кожей, чтоб каждый атом
был расслабленным и чуть-чуть лохматым

* * *
какое счастье - забывать слова,
которые мешают целова...

_______________________________________


2.


...У моих вечеров усталые глаза и жадный маленький рот, навсегда виноватый. Однако, он знает, что только в складочках живота скапливается тепло, которое легко подарить воздушному животному, обитающему зимой между простынью и одеялом.

Сегодняшний вечер - как остров в море царствующего беспорядка, и я посвящаю его размышлению над тем, что молитва - это отсутствие мужчины, а поэзия - это его сон.

Волосы мои душисты и напоминают мне ванного паука, чьё тельце размером с апельсинную косточку. Он прятался от брызг за свою паутину, провисшую под тяжестью серебряных капель. Поражённая неожиданной хрупкостью его существования, я направила душ в другую сторону, но очень скоро забыла об этом, зажмурив против шампуня глаза.

Я должна сказать тебе - кто-то всегда появляется за моей спиной, когда я закрываю глаза. Чувствуя многое, знаю о нём только одно - он быстрей моего тела и медлительнее моей мысли, ибо она успевает обнаружить его присутствие.

Мои вечера всегда заканчиваются одинаково - я лежу в темноте, подстерегая сон. Но я дурной ловец: сон всегда захватывает меня врасплох, и уводит, как сверкающую чешуей рыбу, в медленную глубину...



мантра

Был парк от сумерек туманен
и мудр размытостью, когда
вдруг прервало его «oм мани...»
категорическое «да».

А после - ты, нетерпеливый,
и равнодушное извне
приникновение крапивы
к моей спине.

И понимая, что убога
печаль, когда другой в паху,
что завершённость – против бога,
я прошептала «...падме хум».

* * *
если в себя на себя смотрю
боже не ведаю что творю
боже я ведаю но творю
что же я говорю

что ж не к тебе о тебе молюсь
что ж я тебя не боюсь борюсь
что ж я по-своему верую
верно ли делаю

как ты со мною ни говори
всё я делю на твои на три
матушка слёзы свои утри
он у меня внутри

* * *
мы спим, когда закрыты жалюзи.
спина к спине - пираты.
пусть плещет солнцем улица, вблизи
мы спим, крылаты.

и нам не надо ничего, пока
мы спим - к стене я, ты - свисая
с постели, и касается рука
ковра и рая.

так спим, что это - лучшее в любви
но дети, дети...
умри, любимый! милая, умри
здесь, на рассвете.

* * *
Испив воды из твоего колодца
как о края звезды не уколоться?
И холодно, и чисто на снегу
как кровь цвести и остывать как сердце,
убыв в любви. о дайте мне одеться!
и никуда одеться не могу

* * *
А ты не понял? Мы прощались.
Сцепившись, словно два борца,
тела не ведали пощады
(лицо сбегало от лица).

Так перед смертью отдаются,
боясь невинными пропасть:
не создающая приюта,
опустошающая страсть.

Сухое утро послесмертья...
Но шторы держат взаперти
тот свет, который нас рассердит
и темноту разворотит.

Не открывай, уйду наощупь,
не провожаема никем -
зачем? Прощанье - только площадь,
где выставляют манекен.

кого не знала

не знаю, чем надежду заглушить
отслеживаю в снах и зодиаках
твой след, необходимый - как ушиб
об угол - выбегающей поплакать

ищу значенья в поданых другим
и мне не адресованых сигналах
как будто ты скрываешься под ним
кого люблю - под тем, кого не знала

жду писем с приказанием прощать
воображаясь мертвой, мщу (по-детски?)
а ты о важных думаешь вещах
и шлешь два раза в месяц смски

о том, как ты скучаешь, и о том,
как ты целуешь, и о том, как хочешь
увидеться (когда-нибудь. потом.
в гостинице. опять. три дня. две ночи)

______________________________________

Грусталь

...Достаточно один раз увидеть обнажённого мужчину, чтобы навсегда полюбить его беззащитность и стать хрустальным хранилищем этой его тайны.
Увидев и полюбив одного, можно быть счастьем всю жизнь. Главное - не увидеть обнажённым другого, иначе и его непременно полюбишь и обязательно - навсегда.
Поэтому я и убегала, как только кто-нибудь начинал раздеваться поблизости.
Но однажды я услышала нежный звон, который шёл из моей тишины. Это звенел о хрустальные края любимый стеклянный шарик.
Появился другой. И открылось, что только ему удастся заполнить звенящее пространство и создать тишину.
Поэтому, когда обо всём уже было сказано всё лишнее и он раздевался, я стояла бездвижно, а стопы мои прорастали корнями.
Он открыл мне тайну своей наготы.
Но я не увидела её, а увидела лишь то, что отличало вторую наготу от первой, и то, что в них повторялось.
Он как будто почувствовал это, сжался, и, лишь оказался шариком, зазвенел. Теперь они оба звенели, сталкиваясь друг с другом, врезаясь в хрустальные стены.
Так я стала хрустально звенящей женщиной...



две любви

* * *
Плодородную тайну под сердцем храня,
разрастаюсь бессовестью день ото дня
и невольно тесню домочадцев.
Вы любимы - вы оба - простите меня,
ни одна не готова скончаться.

Как посмею дарованым гибель предречь?
Ни одною из них не могу пренебречь.
Ни один не способен решиться.
И живу в череде изменяющих встреч,
и безумие - длится.

* * *
От тебя уходила с мясом
окровавленный, ты смеялся:
жизнь прижжёт меня, жизнь поджарит
но тебе-то самой - не жаль ли?

Мы же спаяны - кожа с кожей
мы же снeжены - сердце с сердцем
неужели мы тоже сможем
после родственности - в соседство?

От тебя уходила к другу,
от него к тебе возвращалась,
говорил, что живу по кругу,
что я солнце и ты прощаешь

Мы же спаяны - кожа с кожей
Мы же снежены - сердце с сердцем
мы в любви
мы в неволе божьей
и в смешном кулачке младенца


...Я бы любила тебя, но ты черезчур вместителен, и, глядя на свою маленькую любовь, затерявшуюся в тебе, меня переполняет нежность к ней и ненависть к твоим просторам. У меня нет любви, которую я могла бы тебе предложить.
В действительности у меня их много, этих любовей, и все они маленькие, бесконечно маленькие и потому - счастливые.
И я не знаю, нужна ли мне эта - очень большая, очень несчастная, очень одна...


____________________


(c) Таисия Ковригина
isat

Живой Журнал Таисии Ковригиной

Юрий Рудис - человек-эпоха. Не только потому, что он сам пишет "я - памятник эпохи Брежнева, стою и лыка не вяжу." И не потому, что это один из создателей электронного журнала "Вечерний Гондольер", наследника Лито Житинского и клуба поэтов ЛИМБ, откуда в Сеть вышли и Караулов, и Элтанг, и Каневский, и Бойченко, и Паташинский, и Родионова, и Эфендиева, и Пименов, и Лабас, и многие другие. А потому, что эпоха смотрит его стихами на нас, когда мы их читаем. Как слепое чудовище из "Лабиринта Фавна", которое глаза хранило отдельно. Стихи Рудиса - это ее, эпохи, глаза.

___________________



* * *

В жизнь чужую, под осень, при ясной луне
Самозванец въезжает на белом коне,
Словно в город чужой, как по нотам,
Между пьянкой и переворотом,
Он свободен, спокоен - практически мертв,
И отпет, и последней гордынею горд,
Отражен в придорожном кювете,
И уже ни за что не в ответе.
И дрожит на ветру как осиновый лист,
На себя не похож и от прошлого чист.
Лишь кресты - пораженья трофеи -
На груди и веревка на шее,
Клочья черного знамени над головой.
И чужой стороне он, как водится, свой.
Он один здесь спокоен и ясен,
И на всякое дело согласен.
Он и швец, он и жнец, и последний подлец,
И на дудке игрец, и кругом молодец,
Не жилец, по народным приметам,
Но пока что не знает об этом.


* * *

И каждому скоту спасибо за науку,
что денег накопить, что нечего терять.
О, прапорщик, зачем вы пишите в гестбуку?
Не надо этих слов так часто повторять.
Из вашего поста пропала запятая,
сейчас вас мордой ткнут, вам будет нечем крыть.
На выгоревший плац слетает пыль златая,
младая жизнь кипит и надо меньше пить.
Сменился караул у гробового входа,
служебный пес уснул в казенном закутке.
Экран еще горит. И с призраком народа
свобода говорит на птичьем языке.
А вам оно зачем, чужую тешить скуку?
Еще одно на всех есть время до утра,
уснуть, как этот пес, но только сон не в руку -
синица в кулаке и суп из топора.
Придет и ваш черед домой идти с гулянки,
и встретив тень свою в рассветной полумгле,
сыграть себе на слух прощание славянки
на табельном, сто лет нечищеном стволе.


* * *

мы дожидаемся рассвета,
чтоб выползти из всех щелей
и каждый поворот сюжета
украсить гибелью своей,
и каждый камень на пороге,
и каждую дороги пядь.
Ведь тем, кого не любят боги,
придется долго умирать.
Им никому не пригодится
уменье среди бела дня
в последний час войны родиться
из деревянного коня.
Им вольной воли ровно столько
отмерят, щелкая бичом,
чтоб кроме возвращенья в стойло
не помышляли ни о чем.


* * *

Человек, управлявший Россией во сне,
Чего-то хотел от меня.
А мне было так хорошо на луне
На склоне осеннего дня
Смотреть через желтое пламя костра
На гладкие воды реки,
Которую будут чертить до утра
Невидимых рыб плавники.
По черному небу текли облака
Сквозь голые ветки берез,
И весь управитель не стоил плевка
В бесклассовом обществе звезд.
И я вспоминал золотую страну,
Отечество это свое,
В котором никто не хотел на луну,
А только лишь выл на нее.


Постмодернизм

Гаврилыч на меже работает повстанцем,
вкатило восемь га даурской конопли.
И девушка в слезах, разбавленных румянцем,
как лист перед травой, встает из-под земли.
- Гаврилыч, не спеши. Зачем ты дуешь в дудку?
У ней и звук не тот, и трещина в паху.
Лишь солнышко взойдет и обратятся в шутку
воскресшие тобой, подъявшие соху
на чернозем чужой, заборы и сараи.
Им рук не развести, им не собрать костей.
Гаврилыч, не спеши, пока земля сырая,
пока еще она бежит из-под ногтей.
И девушка поет, ломает кайф, ломает.
Гаврилыч знает сам, кому лежать в гробу.
Его душа горит, его лицо пылает,
и он трубит, трубит в проклятую трубу.


* * *

Пыль на кустах заиндевелая,
да неба серого лоскут.
Куда ты скачешь, лошадь белая?
Нас в этом городе не ждут.
В нем люди с праздничными лицами
не привечают чужаков
и убивают, как в милиции -
не оставляя синяков.


Подражание Паташинскому

Твой тощий сидор пухнет от метафор,
Но давят мед из покрасневших амфор,
Из горькой глины давят пыльный мед.
И должен быть забор, кривой по-русски,
Соседями хазары и этруски,
В стакане водка и на печке кот.
Еще – земля, богатая картошкой,
И лампочка, облепленная мошкой,
И девица, сошедшая с ума,
Ее молитва сбудется скорее,
И значит, поразит нас гонорея,
Но пощадят холера и чума.
А прочее андреевскому флагу,
А остальное турку и варягу,
Полнеба зачеркнув косым крестом,
Когда зальются свистом шлакоблоки
И тень твоя заплачет на востоке,
Оставленная в городе пустом.


Дезертир

Отступление, наступление,
То окопчик, то бугорок.
Я то выберусь, без сомнения.
Я то выживу, видит бог,
Хоть прикинул и он, наверное,
Что кольца уже не разжать.
Наше дело держать равнение
И массовку изображать,
азиатчину да неметчину.
У политиков свой язык.
Ставки сделаны, карты мечены,
Выбор, стало быть, невелик.
Спичкой чирк и вполнеба зарево,
И свобода как дважды два
Хоть из левого, хоть из правого
Появляется рукава.
Всем не хватит. Спокойно, граждане,
Вам сейчас назовут врага,
И достанется больше каждому
Плесневелого пирога
И вокруг головы свечения.
Я не знаю, кто съел мой хлеб,
Но оглох от этого пения,
И от этих знамен ослеп.
Скоро здесь людей не останется,
Лишь начальники, как стена.
Представление продолжается:
Теплый дождь! Свежий вождь! Весна!
Никому не вернуться с праздника,
Красным числам потерян счет.
Виртуозы кнута и пряника,
Я вам более не народ,
Не народ вам, не класс, не нация,
Нету общей у нас земли,
Только пристани, только станции,
А на станциях патрули.
Да проселки, где птица ловчая
в придорожных кустах поет.
От обочины до обочины
Мерзлый камень и битый лед.
От селения до селения
Палый лист и болотный мох.
Я то выживу, без сомнения.
Я то выберусь, видит бог.


* * *

Москва совершает вечерний намаз
каждым своим мостом.
И нету места для грешных нас
в эдеме ее простом.
Но если есть подходящий ад,
поверь, я его найду,
пока колеса судьбы визжат
на холостом ходу,
пока над землею висит вагон,
и не улеглась тоска,
из глаз твоих уносящая вон
меня, словно горсть песка.


* * *

Торопятся полки потешные
К последней славы рубежу.
Я - памятник эпохи Брежнева,
Стою и лыка не вяжу.
Мои дела земные кончены,
Теперь я больше ни при чем.
Столбом чугунным на обочине
С нечеловеческим лицом
Стою потомкам в назидание -
Загробной жизни образец,
Чтоб каждый испытал желание
Такой же заслужить конец.
Ведь, государством охраняемый,
Я здесь единственный такой.
А остальные на хрена ему,
Они и так все под рукой.
И потому с таким спокойствием,
И из такого далека
Гремят над обреченным воинством
Слова родного языка.
И словно в зале ожидания
Лежат вповалку города,
И облака над всею Данией
Плывут куда-то не туда.
И я стою, на ноль помноженный,
И подставляю ветру грудь,
Куда ваятель отмороженный
Не смог души моей вдохнуть.
А ей одной уже не вынести
В такой стране, в году таком,
Закона высшей справедливости,
Что правит этим бардаком.
И вот стою в венках и фантиках,
Июньским дождиком умыт,
Пока она в одних подштанниках
По полю снежному бежит.
Куда бежать? Война гражданская,
Далекий лес, напрасный труд.
Кавалеристы принца Датского,
однако, пленных не берут.
Ах, новое тысячелетие
Обидно встретить на бегу.
Беги, душа...В твое бессмертие
Я сам поверить не могу.

___________________




(с) Юрий Рудис

Евгений Сухарев.
1959, Харьков, Украина. Поэт, эссеист. Член Международного фонда им. Бориса Чичибабина. Лауреат конкурса РНЛС (2004). Автор четырех изданных книг стихотворений - "Дом ко дню" (Харьков, Крок, 1996), "Сага" (Харьков, Крок, 1998), "Седьмой трамвай" (Харьков, ТО Эксклюзив, 2002), “Комментарий” (Харьков, ТО Эксклюзив, 2005). Публикации в местной, украинской и российской периодике. Основные: «Дикое поле» (Харьков, КРОК, 2000) и «Освобожденный Улисс» (Москва, НЛО, 2004).

___________________





* * *

Смуглый найденыш, каштанчик—жучок
Приоткрывает холодный зрачок
В черной коробке кармана.
Он бы взлетел из ладони твоей
В ближнее небо стволов и ветвей,
В синюю высь без изъяна.

Он бы, конечно, расстался с тобой,
Крылья бы выправил под скорлупой,
Хрупкие после паденья.
Пусть бы забыл о карманном тепле,
След оставляя в воздушной смоле
Вмятинкой, ранкою, тенью.

Что же, скажи, ты шепнула ему,
Если он волен остаться в дому
Нашем, в предзимнем раздрае?
Тайну какую ты знаешь о нем,
Словно ребенок, играя с огнем
И обо всем забывая?


К Рождеству

Нет на белом свете такого Бога,
чтоб меня бы, грешного, ввел во Храм.
Был бы жив сегодня товарищ Коба,
подарил бы гаврику девять грамм,
поелику только один Антихрист
все поймет, угробит и воскресит,
и брожу меж вами я, Вечный Выкрест,
за душою пряча грошовый стыд.
Это все краснобайство мое, позерство,
это плевый рай, сладкозвучный ад.
Столько лет подряд мне бывало просто,
сколько раз сегодня я виноват.
То ли снег с дождем, то ли злой морозец,
глухо время тянется к Рождеству.
Если мой Антихрист меня не бросит,
я еще немножечко поживу.


Спросонок

Оживает ребенок
в жаркой дреме белья,
воспаряя спросонок
над волной забытья.

Воздух страха и хвори,
каменист и тяжел,
от недельной неволи,
как стена, отошел,

вместе с комнатной пылью
уплывая во тьму,
дав свободу — усилью,
проясненье — уму.

Сквозь февральский анамнез,
его беглый петит,
детский этот анапест,
как снежок, шелестит.


Эпитафия

Вот живет себе человек,
одинокий, как человек.

Никуда его не зовут,
не берут его никуда.
— Вот я тут..
— А зачем ты тут?
— Тут мой стол,
табурет,
еда.

— Ты зачем, человек, живешь,
ходишь мимо нас, человек?
— Чем же я вам так нехорош?
— Просто ты живешь, человек.
Просто ходишь ты мимо нас
или рядом в лифте стоишь.
Лишний свет берешь,
лишний газ,
по паркету скребешь, как мышь...

— Ну простите, я виноват,
столько зим прошло,
столько лет.
Никому я ни сват, ни брат.
Я живой еще или нет?
Просто я ходил мимо вас,
Долго-долго, видать, ходил,
никого от себя не спас
да конфоркой пустой чадил.

Позабудьте мой рост и вес,
не зовите меня никак.
Я на самом краю небес
усмиряю мышиный шаг.


Младенцу

Не ходи: там тебя убьют.
Не смотри туда.
Там песок раскален, как трут,
и горит вода.

Там торчат остриями вверх
камни да кусты.
И меж ними — собачий брех,
вой до хрипоты.

Там заброшенный стадион,
жестяная ржавь
добредут до конца времен
посуху и вплавь.

И земля там разделена
на дворы и рвы,
и затаптывает стена
стебельки травы.

За стеною той – еще три,
а над ними – жесть.
Дом такой, как наш — посмотри.
Даже люди есть.

Каждый взял себе по стене,
распахнул окно.
А во рву, на песчаном дне —
глухо и темно.

Там живут, кто найти не смог
ни стены, ни окна.
Им не нужен ни ты, ни Бог,
чтоб глядеть со дна

на лопух, лебеду, вьюнок,
на жестяной уют —
туда, где выживешь, мой сынок,
или тебя убьют.


Кино

Рот истерзав и платок носовой —
Чей это профиль парит над Москвой,
От бытовухи отпрянув?
Что за кино? Ах, не все ли равно?
Было недавно и было давно,
В пору нетрудных романов.

Трудный роман и нетрудный роман,
Синий билетик, шипучий стакан,
Место в ряду серединном.
Дяденька слева газетой шуршит,
Тетенька справа от страха дрожит
Перед экранным блондином.

Праздный сюжет по экрану ползет –
Тихая заводь, зеленый осот
Рядом, у станции Сокол.
Белое платье скользит по траве
Белой капустницей в синей Москве,
В звоне троллейбусных стекол.

Тетенька справа роняет слезу,
Дяденька ищет соринку в глазу,
Смяв на коленях газету.
Парус белеет в зеленой воде.
Тетенька, счастия нету нигде,
Даже в кино его нету!

Я вам серьезно сейчас говорю,
Глядя на млечную эту зарю:
Опыт, вы знаете… опыт.
Скоро уж двадцать, вы знаете, лет,
Выход вон там… только выхода нет,
Пусть это вас не коробит.

Вон из Москвы! Я сюда не ездок!
Век мой измерен, и час мой истек,
Путь мой туманен и спорен.
Сорок минут, чтоб успеть на вокзал.
Что ж ты тут делаешь, провинциал,
Чацкий, Онегин, Печорин?..


Югославское ретро

Рваный мрак югославского фильма,
Молоко светового ствола…
Костоломка, чадильня, давильня
Кипяченую кровь разлила.
Пахло кожей, резиной и потом,
И прыщавый непуганый галл
То ли клацал затвором (ну что там?),
То ли реденький воздух глотал.
На дорожной арийской резине
Забредая в чужие миры,
Черногорское мясо возили,
Чтоб кормить дармовые костры,
Словно махом единым из рая
Прямо в наспех сколоченный ад…
И терзается плоть, догорая,
И рессоры на кочках скрипят,
Человечье сливается пенье,
Хрипота и погибель его
С каждым деревом, с каждою тенью,
Словно это поет божество,
Не давая рвануться из зала
В ослепительный город дневной,
Где не знают, что времени мало
Меж войной и войной и войной.


Голем

Мы сидим с тобой за столом одним,
Голем, глиняный истукан,
И витает над нами табачный дым,
И разбитый блестит стакан.

Голова твоя – словно мокрый ком,
Тяжела, слепа, нежива,
И, давясь безмысленным языком,
Ты слюнные мычишь слова.

По крахмальной скатерти, с краснотой,
От моей до твоей беды,
Между этой мовой и речью той
Родовые ведут следы.

Что-то наш хозяин на яства скуп —
Спирт, табак и десяток мух.
И одно мычанье слетает с губ,
Выбирая одно из двух.

Мы сидим с тобой за одним столом,
Чада мякоти земляной,
И друг друга пробуем на излом,
И голодной плюем слюной.

И в глазах, мутнея, плывет кабак,
И блатная плывет попса,
И забыть ее не дают никак
На двоих одни небеса.


Блок

Кофейня, крепчайшее мокко,
Реки маслянистый лоскут…
Болотного, темного Блока
Скрипучие дрожки везут.

Так долго… так поздно… так рано,
Что, кажется, жизнь прожита.
Перчатки торчат из кармана
Измятою тенью куста.

Куда ж тебя, барин, отсюда
Сегодня опять занесет?
Вон ветер зудит, как зануда,
С чердачных срываясь высот…

Каких-нибудь семь или восемь
Годков у тебя впереди,
Чтоб эта запомнилась озимь
И льдистые эти дожди,

Чтоб канул ты, гордый заморыш,
Тропой торфяной через гать
Туда, где с бедой не поспоришь,
Российские смуты считать.


Кровь августа

Кровь августа в ладонь мою струится,
По оперенью птичьему скользя,
И мокрым комом падает, как птица
Тяжелая: ей легкой быть нельзя.

Живет она, все больше холодея,
Все медленней, все ближе к сентябрю.
Какая все же странная затея —
Земному доверять календарю.

Какая все же странная причуда —
Скользить, струиться, время коротать…
Живи себе, ты жив еще покуда,
И Бог с тобой, и Божья благодать.


Вестник

Брызжет ветер каштановой кроной,
Он до ветки последней продрог.
Назови же ему телефонный,
Шестизначный такой номерок.

Он тебе позвонит непременно,
Появляясь, как вестник, во мгле,
Где раскосая телеантенна
Чертит на небе, как на стекле.

Он до света слоняться устанет,
Пробираясь к тебе сквозь потоп.
Он вестями домашними занят.
Положи ему руку на лоб.

Он иссякнет, утихнет, уймется,
Он уснет незаметно, тайком.
И струится его позолотца
По руке невесомым вьюнком.


Ожог

Я забыл ожог упругий
Желтой солнечной воды,
Где меня держали руки
Невсамделишной беды,

Где колодца вал скрипучий
За ведерком поспевал,
Где гремел июльской тучей
Ливня кровельный металл,

Где поляна пустовала,
Рос орех, терновник цвел,
Где оса вонзала жало
В звонкий яблочный обол,

Только помню, тонко, тонко
Покатился кругляшок —
Тропка, трещинка, воронка,
Больше нет меня, дружок…


Пятачок
Знал бы прикуп — жил бы в Сочи.
(Поговорка)

Пятачок — в золотую волну.
Не тревожьтесь, я к вам загляну
Через годик, в излете сезона.
На открытой веранде в пивной
Инвалид на гармошке губной
Нам вальсок просипит полусонно.

По-испански он с нами — никак.
Но при этом для пляжных зевак
В преферансе он непререкаем.
И акцент южноморский его,
Шутовство, плутовство, колдовство —
Все вживую. «А ну, не зеваем! —

Говорит. — А не то прогорим!
Мы не гуси, а Сочи — не Рим,
Мы уже прогорели в Мадриде…»
Он мальчишкой был вывезен к нам,
Чтобы, выжив, по русским словам
Прочитать о забытой корриде…

Скоро-наскоро перекусив
Порционно, плюс пиво в разлив,
Плюс на сдачу — прогорклая «Прима»,
Мы, как варвары, в жаркой толпе
Побредем по змеистой тропе
Поглазеть на развалины Рима.

По утрам там торчит отставной
Гладиатор с мартышкой срамной,
Истекая гранатовой кровью,
Чтоб оставить на фото цветном
Тех двоих в поцелуе одном
И на фоне: «Из Сочи — с любовью».


Крещенский псалом

— Не исчезай, — говорит человек человеку,
— Не умирай, — говорит человек человеку,
В дым роговицу слезя.
Долгая тянется ночь по крещенскому снегу.
Не умереть, не исчезнуть — нельзя.

Будем в кромешной сидеть темноте, как в осаде.
Нет электричества, чайник сипит Христа ради,
Все как всегда, стеарин остывает свечной,
И батареи, друг друга горбатей,
Газовой дышат войной.

Войны никак не кончаются. — Не исчезай же! —
Ночь продолжается, тянется дальше и дальше,
Будто бы век напролет.
Голос, не ведавший лжи или фальши,
В небе поет.

Кутайся, кутайся, выживи и не исчезни!
Войны изведай, смертельные, злые болезни,
Но для меня ты оставь
Тело и голос, и хриплые женские песни
Под отопленья чугунную ржавь.


Серое с белым

Так и живем, несмотря на бедлам,
В городе, стертом до серого с белым,
Сиднем сидим, стережем этот хлам,
Словно пожизненным заняты делом,
Все меж корзинок, картонок, картин,
Меж собачонок, и кошек, и мышек —
С городом целым один на один —
Скажете, норма? Скорее, излишек.
Моль собирая в пучок пылевой,
Воду сырую хлеща из-под крана,
Желтую лампочку над головой
Видим, как солнце, всходящее рано.
Каждое утро в шкафу платяном
Вещи носильные перебирая,
Думаем: нас не вот этим рядном
Скопом накроют у самого края?
Неба клочок за окном ли чадит,
Или с чего нас мутит и мутит,
Как с полстакана — юнцов желторотых?
…Серого дождичка стертый петит,
Жизни остаток с дробленьем до сотых...

___________________




(с) Евгений Сухарев


Перед вами подборка одного из самых живых и бесшабашных поэтов 21-го века(!) - Ники Батхен. В ней мне чудятся юннаморицевский драйв, булгаковская маскарадная инфернальность, пастернаковский хаос, что еще? да много всего совершенно замечательного. Лучше Слепухина я о Батхен все равно не напишу, так что читайте стихи.
___________________





Баллада о собачьих бегах

Ночь прячет все звезды в карманы пальто.
Сегодня не время садиться в авто
И мчаться в огни ресторана…
Они просыпаются рано —
Сто гончих, что ловят бродяг и бомжей,
Хозяев подъездов и серых мышей,
Съедают от молний до пальцев
Трамвайных худых опоздальцев.
И если промчится, сверкая, авто
По улице черной и вычурной, то
Хвостами в полете свистая,
По следу отправится стая.
Водитель, водитель, смотри в зеркала.
Ты видишь, ты видишь, как туча легла.
Собаки несутся волною,
Асфальт орошая слюною.
Пустые проспекты, сухие огни.
Кто выглянет в окна, господь сохрани?
В квартирах лежат человеки,
Зажмурив трусливые веки.
Водитель, водитель, кидайся с моста!
Летучая смерть весела и проста.
Уж лучше объятия льдины,
Чем пасть петербургской скотины.
Колеса скрипят в семиснежной пыли.
Скорее, скорее, мосты развели.
А в воздухе копоть и псина,
И плачущий запах бензина.
Прощай же, обитель дворцов и лачуг,
Газует водитель и с воплем «лечу»
Пчелой неуклюже свинцовой
Парит в небесах за Дворцовой.
Прощай же, мы встретимся в Летнем саду!
А злые собаки на мутном на льду
Скулят в безответную крышу
И лапы холодные лижут.
Прощайте и вы, укрощенье очей,
До новых дурных високосных ночей
В тени продуктовых палаток,
Где выпил по сто и порядок.
Мои амулеты, мои покрова,
Входные билеты на лето — Москва.
И в книжном прокуренном прахе
Лежат петербургские страхи.
Игрой поцелуев, пиров и ключей
Гремят фейерверки столичных ночей.

…Мы спим только днем, не желая
Впотьмах просыпаться от лая…


Точка ноль

В пробуждении во сне ли
Мне приданое дано —
Гимназической шинели
Позапрошлое сукно.

Бормотание шарманки,
Запах ладана и слез.
Гробовщик наладил санки
И меня из дома свез.

Шубы мокрые висели,
У ворот дремали львы,
Черный с белым рядом сели
У кудрявой головы.

В небеса церковным хором
Проводили, но опять
Я вернулся с первым скорым
На платформе постоять.

Постоять, повеселиться
В окружении людей.
Так фарфоровые лица
Примеряет лицедей.

Так меняет очертанья
Быстротечная вода.
Расстоянье до свиданья
Не тогда и не туда.

Путь — пустыня. В самом деле —
Где колодец, где бадья…
Плачет мальчик в колыбели.
Может это буду я?


Баллада Эллады

Одиссей в Одессе провел неделю -
Семь кругов платанов, притонов, трюмов.
Рыбаки и шлюхи, дивясь, глядели
Как он ел руками, не пил из рюмок,
Золотой катал по столу угрюмо,
На цветастых женщин свистел с прищура,
И любая Розочка или Фрума
Понимала враз, что халда и дура.
Рыбаки хотели затеять бучу,
Но Язон Везунчик сказал ребятам:
«Он бросает ножик, как буря – тучу.
В этой драке лучше остаться рядом».
Одиссей допил свой кагор и вышел.
Мостовая кладка скребла мозоли.
Вслед за ним тянулся до самой крыши
Резкий запах весел, овец и соли.
…Не по-детски Одесса мутила воду.
Он базарил с псами вокруг Привоза,
Обошел сто лавок шитья «под моду»
И казались рыжи любые косы,
Остальное – серое, неживое.
Как твердил напев скрипача Арона:
«Уходить грешно, возвращаться – вдвое».
По пути из Трои – ни пня ни трона.
Одиссей дремал на клопастых нарах,
Покупал на ужин печенку с хреном,
Заводил друзей на блатных бульварах,
Отдыхал и лень отдавала тленом.
...«Пенелопа Малкес, белье и пряжа».
Завитушки слов, а внутри витрины
Покрывало: море, кусочек пляжа,
Козопас и пес, за спиной руины,
А по краю ткани волнами Понта
Синий шелк на белом ведет узорик.
И хозяйка, лоб промокнув от пота,
Улыбнулась – возраст. Уже за сорок.
У прилавка тяжко, а как иначе?
Сын-студент. В столице. На пятом курсе.
Хорошо б купить уголок для дачи:
Молоко, крыжовник, коза и гуси.
...До утра рыдала на вдовьей койке,
Осыпались слезы с увядшей кожи.
Кабы волос рыжий да говор – койне,
Как бы были с мужем они похожи!
Будто мало греков маслиновзорых
Проходило мимо закрытых окон...
Одиссей очнулся на куче сора
Лишь луна блестела циклопьим оком,
Да хрустели стыдно кусты сирени,
Да шумели волны о дальних странах...
Сорок зим домой, разгоняя тени,
Провожая в отпуск друзей незваных,
Памяти пути, покорясь, как птица,
Кочевые тропы по небу торя,
Чтоб однажды выпало возвратиться
В россыпь островов у родного моря.
Асфодель асфальта, усталость, стылость,
Узкоплечий гонор оконных впадин,
И вода на сохлых ресницах – милость
Дождевых невидимых виноградин.
И глядишь, как чайка, с пролета в реку,
Понимая ясно – не примут волны.
И зачем такая Итака греку?
Как ты был никто, так и прибыл вольный.
Чужаки обжили живьем жилище,
У былой любви телеса старухи.
Про погост Улисса расскажет нищий,
Молодым вином освежая слухи.
Рыжина проступит в белесых прядях —
Город, как жена, не простил измены.
Остается плюнуть и плыть, не глядя,
За края обкатанной Ойкумены.
…Завтра день светлее и небо выше,
Завтра корка хлеба прочней и горче.
Обходя сюжеты гомерьей вирши,
Парус над волной направляет кормчий.
И не знаю – будет ему удача,
Или сгинет в черных очах пучины.
Поперек судьбы и никак иначе
Выбирают имя и путь мужчины.


Авемария

«…Во-первых они были вместе, второе
И важное было, что их было трое…»
И. Бродский


Родила легко, у холма, на глазах луны.
Муж помог и принял, даром, что не пастух.
Улеглась на сене, подобно скотам земным
И кормила. Клевала носом под хруст и стук.

До заката мужчины строили шалаши,
Распевали гортанно во славу исхода из.
Ей казался младенец, припрятанный в камыши
И за ради плача оставленный парадиз

Понимаешь, Боже, рай — он когда болит,
А потом проходит и делается легко.
Ели сено волы и мулы. Ручьем текли,
Уходили в землю крови и молоко.

...Пахло теплой глиной. Ласкал чело
Лоскуток хамсина. Была среда.
Все огни закончились, но звезда
В облаках над крышей вилась пчелой…

Постучались трое, что за ночь прошли песок,
Отворили дверцу, благо, не заперта.
Увидали сына и женщину и сосок,
Что улиткой сонной выскользнул изо рта.


Опоздать к Рождеству

Чем потешиться, ночь? Расписным куличом
В белоснежной январской глазури.
По пустым переулкам бродить ни о чем,
Наблюдать, как шановный мазурик
Потащил виртуозно пустой кошелек
У пьянчуги, счастливого в доску,
Как законченный год вышел тенью и лег
У столба по фонарному воску.
Этот свет, что любого состарит на век,
Одиночество первой морщины.
Потаенную грусть увядающих век
По достоинству ценят мужчины.
Электричество. Связь. Необъятный поток.
Мыслеформы двоичной системы.
Мандарины попарно ложатся в лоток,
Ночь молчит. Двери прячутся в стены.
Не укрыться в подъезде от взглядов витрин,
Не спастись от свистка постового.
Перекрыты все трассы, ведущие в Рим, —
Вдруг да выпустят бога — живого.
За душой ни души. Мостовые Москвы
Кроет ветер безбожно и люто.
...По Арбату устало плетутся волхвы
И в снегу утопают верблюды.


Пасторалька

Элизабет Бахман стирала кальсоны
В сиреневой речке по имени О,
Ворочалась речка сварливо и сонно,
Мычала овечка, а так ничего.

Шел важный сеньор по окраине луга,
Шел важный сеньор на кого-то войной.
— Элизабет Бахман, полюбим друг друга!
Элизабет Бахман, поедем со мной!

Она отвечала, зардевшись, как роза,
От выпуклой попы до самых ушей:
— Кто в милые грядки подсыплет навоза?
Кто будет лелеять овечку и вшей?

Проехал солдат на брюхатой кобыле,
Под солнцем сверкает доспех вороной.
— Элизабет Бахман, где раньше мы были?
Элизабет Бахман, поедем со мной.

Она отвечала: — Ах, жалко мне что ли —
Не век же девицей торчать на лугу!
Тебя бы, красавчик, я съела без соли,
Но порох и пули терпеть не могу.

Подкрался цыган, ущипнул ее сзади
И бросился в ноги с усмешкой шальной:
— Ты будешь ходить в семицветном наряде,
Элизабет Бахман, поедем со мной!

Гордячка ему отвечать не хотела.
Вспылил кавалер, закусив удила.
Бачок для белья на цыгана надела,
Вальком для белья с луга вон прогнала.

Элизабет Бахман — ни кожи ни рожи,
Но все же выходит на дождик и зной
К реке одиноко — вдруг скажет прохожий:
— Элизабет Бахман, поедем со мной!


Баллада о будет

А зима будет долгой, приятель.
Посреди белокаменных льдин
И бетонных боков предприятий
Ты уснешь совершенно один.
Будет тачка по стекла в сугробе
И собака по сердце в снегу.
Леди Норд холода поторопит
И умчится, смеясь на бегу,
По волнам зарассветного смога
На далекий немыслимый юг.
Ходатаи бульваров не смогут
Спрятать снег от ботинок и брюк.
Будет белое таять на шубах,
Обшлагах, отворотах, полях.
Будут стекла седыми от шума.
Будут куры в рогожных кулях.
Письма с юга доставит на запад
Вестовой в серой шапке с гербом.
Будет свечный и пряничный запах
И весна в узелке голубом
Под подушкой дитя. Но вначале
Разорвав на груди айлавью,
Пробивая засовы плечами,
Ты войдешь на собрание вьюг,
Разглядишь сквозь оконную призму
Их сухие слепые тела
И поймешь, что отныне и присно
На земле не осталось тепла.
Вот тогда без идей и петиций
На ступенях от Эр в январе
Мы сгорим, как почетные птицы,
Словно газ в голубом фонаре.
Будет шарик качаться от ветра.
Будет мальчик бежать за лисой.
И опять не заметив ответа,
Кто-ни-будь повернет колесо.


* * *
А. Жестову

Вот один и одна — не един ли хрен,
Если в сумме два сапога,
Если грех — то плен, если влет — то лень,
Вышел в поле — и там пурга.

В городах дают по звезде на лоб,
Хорошо не фонарь под глаз.
Краше — только в гроб. Каждый пятый — жлоб,
Каждый сотый горит на раз.

Был один, как гвоздь, да у двери гость.
Скинул крест — хоть штаны надень!
Из постели в пост, по пути погост,
А в руках — по синице в день.

Посмотри вокруг — где твой дом, дружок —
Впору год посчитать за шаг.
Кто упал в прыжок, кто звезду зажег,
Кто без боя сложил очаг.

Вот принцесса спит, только в сказке ложь —
По душе подошла тюрьма.
Поцелуй — не грош, не любил — не трожь,
А полюбишь — придет сама.

Одному не в лад и вдвоем невмочь.
Будет все, но не как хотел —
Вместо утра — ночь, вместо сына — дочь,
Дальше — вилами по воде…


Февралиды

…Никуда не укрыться от снежной слюды.
По февральски назойливо, блестко
Начинаются ночи. И контур звезды
Процарапан в небесной известке.
Из вестей — ни письма. И о чем говорить —
Даже тени вещей исхудали.
От поста пустовать. Разве щей наварить?..
Быль — блины, золотые медали.
Свежий воздух пьянит, как глоток молока.
С полусонных и темных окраин
По февральски легко подступает тоска.
Каждый сам нераскаянный Каин,
Одинокий Адам в персональном аду,
Пан Тантал в чечевичной похлебке.
Виноватые водят грехи в поводу,
Ожидая божественной трепки.
Под холодной рукой ни рубля, ни руля,
Оробев поделиться ночлегом,
Мы утонем в бездонных глазах февраля
И уснем, как монеты под снегом…
Ярким утром от света заломит виски,
Зачернеют проспекты и парки,
И кусочки вяленой февральской тоски
Запасут по кладовкам кухарки.
Разбежится играть до весны ребятня
И на дальней из мокрых дорожек
В клочьях снега случайно найдут от меня
Бедный, медный, разменянный грошик.


Баллада на счастье
Тикки Шельен

Фрисосоя Херблюм и Кондратий Катетер
Поженились вчера в ресторане "Дельфин"
Их свидетели были старуха и сеттер,
А венчал молодых одноногий раввин.
За счастливый союз гости били бокалы,
За счастливый развод самовары вина
Выпивали, пока Фрисосоя икала,
А смущенный Кондратий жевал каплуна.
Ждал их брачный чердак над каморкой портного
И насущный сухарь, неподзубный коню.
Местечковый амур - им не нужно иного,
Чем на плоскость доски расстелить простыню.
И от счастья они полетели наверно
В сладкий миг, над холмами горбов бытия,
Над костяшками крыш, над гостиницей скверной,
Над чугунной решеткой шального литья.
Если жаждет рука пулеметной гашетки,
По проспектам и паркам ты бродишь, угрюм -
Погляди, как на облачной белой кушетке
Обнимает супруг Фрисосою Херблюм.

___________________




(с) Ника Батхен

Эта подборка была номинирована на конкурс имени Николая Гумилева 2006 года

Photobucket - Video and Image Hosting

Казанским литературным объединением имени М.Зарецкого
и дошла до шорт-листа.


___________________________________


Живой Журнал Глеба Михалева






  • ...и холодно и хочется халвы и девушку в малиновом берете и в темноте бредут к тебе волхвы - Ремантадин, Феназепам и третий и в городе гуляют братья Грипп и прочее подобное иродство творится и зелёная горит во лбу звезда вьетнамская и жжётся...



  • вот у меня сегодня – конфеты
    пряники да чаёк
    а небо - ложится на минареты
    словно на гвозди - йог
    это кто уж к чему привык - к дороге
    к сумеркам, к леденцу за щекой...

    а у неба по пузу - ходят боги
    типа - массаж такой



  • так жить - отточия оттачивая
    и даже не понять когда
    вдруг приплывет твоя трехмачтовая
    под чёрным парусом беда
    и поплывет твоя мелодия
    над чьим-то дружеским плечом
    уродливая и юродивая
    но - не жалея ни о чём



  • ...и вот когда уже ходишь никого не любя, да и сам, собссно, никому не нужен, пространство понемногу перетекает в тебя и внутри становится более, чем снаружи.
    более света и тьмы, пива и консервированных сардин, и отпрысков рода человеческого со всеми его коленами...
    да умираешь-то вовсе не от того, что совсем один
    а просто сам превращаешься во вселенную



  • когда друзей - по пальцам на одной
    зато тревог - куда ни посмотри
    писать стихи - становится войной
    одна строка считается за три

    всё грезится прелестный завиток
    беспечный ангел в травке луговой
    но в результате - короток итог
    и горек словно дым пороховой



  • слегка усопший и полупустой
    укатанный обыденным маршрутом
    очнёшься вдруг - а рядом - дух
    Святой
    без шуток.
    и он молчит
    и ты дурак молчишь
    а ведь спросить про многое хотелось...
    но нет тебя

    а то, что "пазик" мчит -
    лишь тело



  • всё равно не перестанешь.
    даже зная, что потом - как письмо в почтовый ящик канешь. будешь жадным ртом лопотать свои словечки, йамбы бедные свои - перед свечкой, перед печкой, перед членами семьи - им то пофиг... мелкий почерк, неумелое шитьё - если кто потом захочет вжиться в это житиё, в это, крестиками, чтоб их, то откликнутся тебе голоса твоих почтовых голубого голубей...
    но пока - сентябрь ярок, одиноко и легко, хочется картошки, шкварок и вина, и шашлыков. но пока - течёт куда-то неумелая твоя до конца, до адресата, до востребования...



  • когда уже под небом серым
    я окажусь не ко двору
    я заболею эсэсэсэром
    и от него потом помру

    не то чтоб месть или расплата
    но просто в памяти всплывёт
    что он родил меня когда-то
    и только он меня убьёт



  • Там, за окном - Борис и Глеб
    и улица дождём умыта.
    А здесь, на кухне - рис и хлеб
    и прочие приметы быта.

    И если форточку открыть
    ворвется в комнаты цветущий
    прохладный май. И может быть
    проветрит этот дом, где - тучи

    где чёрен чай и чёрен хлеб
    а белый рис и белый сахар
    ещё теряются во мгле
    наполненной полночным страхом...



  • Читаю Рейна. И смотрю на дождь.
    Хотя наверно так - мы смотрим. Двое.
    И дождь идёт. И где-то ты идёшь.
    И холодно. И зябко вам обоим.
    У нас тут с Рейном тишь да благодать.
    Зелёный чай да бежевая лампа.
    А там у вас - лица не увидать.
    Как дня в ночи. И дождь стучит по лавкам.
    И тонкое оконное стекло
    дрожит меж нами как в ознобе, просто
    не понимая что произошло
    но чувствуя нежданное сиротство...

    ______________________________


    Живой Журнал Глеба Михалева

    © Глеб Михалев
    glorien

  • Предыдущие 7